Когда Митя решил поменять пол, отец пил всю ночь, а мама, забившись в угол, плакала и говорила, что это - плоды духовной войны Америки против России.
В квартире стояли скорбь, стон и плачь, как после резни вифлеемских младенцев.
На часах был уже первый час ночи, но в семье никто не спал.
- Мам, ну не плачь ты, в конце концов теперь это даже модно, - говорила дочка Соня, которая была старше Мити на два года, стараясь хоть как-то утешить безутешную мать.
Вон братья Вачовски из Голливуда, это те, которые «Матрицу» сняли, помнишь, я тебе показывала этот фильм, оба пол поменяли, и теперь они сестры.
Ну, и ничего, живут как-то, даже улыбаются, сама видела интервью с ними после операции.
Все у них хорошо, проблем со здоровьем, вроде, нет и также снимают фильмы и живут, почти как жили.
Валентина Семеновна, только истово мотала головой и задыхалась от безмолвных рыданий, прижимая к лицу большой клетчатый платок.
- Все у нас в семье было: и радость, и горе, и в достатке жили и в бедности, но такого черного горя и помыслить никогда не могли, - говорила она голосом задыхающегося астматика.
Что родня-то скажет, что соседи?
Как теперь людям в глаза смотреть?
А с ним-то что будет?
Изуродует себя, пересквернит, перепортит тело свое, как он сам с этим жить будет, - причитала она.
- В сумасшедшем доме и валенок сношают, - заревел с кухни отец.
Впрочем, он произнес «не сношают», а намного простонароднее, но мы смягчим его слово, больно уж оно у него неприличное получилось.
Но с сумасшедших спроса нет, а наш-то хвалится, что, дескать, в полном уме.
Только ум у него таков, что рядом с ним любой помешанный Аристотелем покажется.
Тут отец, локти которого покоились на столе между бутылкой и стаканом, издал протяжный и громкий стон, похожий даже больше на вой, схватил себя за волосы обеими руками и потянул, что есть силы.
Лучше б в психушку его упрятали, и всякими реланиумами и фенобарбиталами унасекомили, до богомола, или кузнечика, чем такое, -продолжал громко кричать Дмитрий Анатольевич, хотя звуки, что вырывались из его горла, походили скорее даже не на крик, а на рев быка на скотобойне.
Государство-то куда смотрит, а медики, - продолжал он, держась за голову.
Эти айболиты штопаные, людей за подопытных крыс, или мышей что ль считают?
Что ж они, черти проклятые, несут:
если он совершеннолетний и на учете в психбольнице не состоит, то, видите ли, может принимать решение о смене пола!
Это что же получается, если человек себя Наполеоном осознал, или там, что он батончик из молочного шоколада, - то он псих, а если осознал себя какой-нибудь Марфой Степановной, - то это нормально!
Вчера Дмитрий Анатольевич ездил к сыну, чтобы умолять, но тот даже дверь не открыл.
Дмитрий Анатольевич, наплевав на стыд, срам и соседей, через дверь заклинал Митю обождать, еще раз все обдумать.
- Ну ощутил ты себя женщиной, - кричал в щель между дверью и стеной Дмитрий Анатольевич, - ну, я тут еще беды не вижу.
Я вон в детстве себя Карлсоном ощущал, Дартаньяном, и много еще кем, но зачем себя ножиком резать?
И как у тебя мысль зародилась бабой стать, у тебя же было по этой части все хорошо, у тебя же куча девок была, а теперь что?
Теперь ты хочешь, чтоб не ты, а тебя имели?!
Ты реально спятил! А какие могут быть непоправимые последствия для здоровья, ты хоть об этом задумался бы на секунду.
Домой Дмитрий Анатольевич пришел, нагруженный как верблюд бутылками с выпивкой, и едва раздевшись, стал пить горькую, как пьют воду в жаркий день.
- Пап, ты чего, - бросилась к нему Соня, когда он влил в себя второй граненный стакан, - зачем ты столько пьешь, у тебя же отравление будет.
- Уйди, - сурово и даже свирепо ответил отец – резко отстранив ее рукой.
Я в окно готов выйти, а ты: чего пьешь?
Валентина Семеновна, услышав это, издала какой-то звук, похожий на визг, ударенной сапогом под живот собаки и отвернувшись, упала лицом в диван, сотрясаясь в рыданиях.
Соне, от увиденного и услышанного за последнюю неделю хотелось убежать из дома, но она боялась оставить родителей в таком состоянии.
Ей тоже хотелось плакать, но она не могла.
Она была придавлена горем, словно бетонной плитой.
Ей было трудно дышать, и на слезы просто не хватало воздуха.
Она злилась на брата, с которым у нее были сложные отношения, даже не за то, что он решил стать трансом, а за то, что он так мучит отца и мать.
Мучит тот, кого в семье любили, пожалуй, больше, чем ее, потому что наследник, продолжатель рода, а она – просто девушка, которая выйдет замуж и уйдет из дома.
В детстве брат спал по выходным до обеда, а ее отец будил рано по утру, чтобы ехать работать на дачу.
В воскресные дни, летом , в шесть утра Дмитрий Анатольевич входил в комнату дочери, одним махом раздвигал шторы и громко говорил: вставай, тебя ждут великие дела.
Она вставала, спешно завтракала глазуньей с хлебом и чаем, и они с отцом отправлялись на остановку пригородного автобуса.
Когда этот старый, ржавый сундук на колесах забирал их, она была принуждена почти целый час слушать гром и треск его изношенного двигателя, который шумел так, будто сердился на пассажиров, нагрузивших его работой.
Когда они шли вдоль лесополосы, чтобы затем спуститься с холма в низину, где и были дачи, она думала о спящем брате, которого никогда не берут работать на дачу, хотя он мальчик.
Не берут потому, что он всегда устраивал жуткие протесты, истерил, орал, отбиваясь от перспективы корячиться, как он говорил, на огороде.
- Почему нагружают всегда тех, кто и так много работает по дому, кто смирен и безответен.
Безответен не из страха, а от осознания долга: ведь кто-то же должен помогать отцу.
Почему никогда не заставят Димку поехать на дачу, не применят силу, -думала она тогда с грустью.
Соня никогда не высказывала своего недовольства родителям, но обида на них, и, в особенности, на равнодушного, эгоистичного брата росла в ее душе с каждой такой поездкой.
Вечером, после тяжелого дня, обгорев на солнце и просолив одежду потом они тащили с дачи домой ведра с клубникой, черной смородиной, вишней, картошкой, или ежевикой в зависимости от сезона.
На обратном пути отец всегда пытался ободрить изможденную Соню какими-нибудь шутками, или просто речами на тему сельского пейзажа.
Отец любил дачу, называл ее фазендой, хотя это были обычные десять соток земли, огороженные проволочным забором, который обвивали заросли ежевики.
Из всех строений на участке был лишь старый деревянный сарай, с ржавыми лопатами, граблями, тяпками и прочими орудиями труда.
Когда они приносили свой плодово-ягодный груз домой, Сони поручали перебирать смородину, или клубнику и лучшие ягоды нести на продажу на местный импровизированный рынок, где летом и ранней осенью частники торговали сельскохозяйственными благами.
Там Соня садилась рядом со своей подружкой Таней, которой, в отличии от нее, нравилась зарабатывать свой детский грош работая на даче и продавая выращенное своими руками.
Таня, которой тогда было шестнадцать сама ездила на дачу, сама там работала, и сама привозила выращенные плоды на рынок.
У Тани все ягоды были крупнее и зазывнее для покупательского глаза, и пока она не продавала весь свой товар, у Сони никто ничего не покупал.
Брат все время, пока Соня работала, сидел дома и играл в компьютер, или слышал свой омерзительный для слуха тяжелый метал.
Во всей этой ситуации больше всего Соню поражало, что она ни разу не слышала ни одного упрека ни от отца, ни от матери в адрес брата, за это его недостойное и возмутительное поведение.
Никогда никто из родителей не сказал ему: неужели тебе, мужчине, не стыдно, что сестренка вместо тебя работает, а ты бездельничаешь?!
И вот теперь, она чувствовала некоторое даже неприятное торжество, словно кто-то отомстил родителям за ее давнюю обиду.
Она стыдилась этого, понимая, как это нехорошо и подло.
Поменяв пол, Митя в родительском доме больше не появлялся.
Отец видеть сына после операции не стремился, а маму, которая стремилась, Митя просил пока не приходить к нему.
В виду этого, Соне приходилось взвалить на себя миссию посредника между братом и родителями.
Она ходила к нему через силу, по зову долга и потому, что мама просила.
Митя требовал называть его по женскому роду и новому имени.
Соня чувствовала от этого легкое отвращение и стыд, но постоянно отдергивала себя, решая, что грешно и в мыслях содержать неприязнь к родному человеку, пусть даже сделавшему с собой такую неслыханную вещь.
Она дрессировала свои мысли, как Запашный тигров, но не могла ничего поделать с собой.
Каждый раз, когда она видела брата, она чувствовала тошноту, будто ее укачало в автобусе.
Тошнота эта была сильной, по сравнению с которой сартровская тошнота - ментоловая прохлада.
Борясь с этой тошнотой, Соня садилась, скрючившись на диван, или стул и подолгу сидела, вперив глаза в пол.
Она могла сидеть так и пять, и десять минут совершенно не двигаясь, и походила на несчастного, который на лавочке в сильный мороз ожидает свой автобус.
Брата это раздражало и даже приводило в ярость.
- Чего ты сидишь, как Аленушка у пруда, - возмущался он, - ты пришла сюда показывать мне свою грусть?
Если тебя коробит, могла бы и не приходить!
- Успокойся, - преодолевая собственное раздражение увещевала его сестра, - мне нужно привыкнуть, что теперь ты – это не совсем ты, а это не так-то просто.
Постепенно, в силу привычки Сони стало легче, и она научилась смотреть на брата хотя бы без видимого содрогания и смущения.
Митя постоянно чего-то просил: внимания, понимания, денег на депиляцию и на гормональные препараты и женскую одежду.
Он сам нормально зарабатывал, поскольку работал программистом, причем в непоследних организациях.
По образованию он был менеджером, заканчивал экономфак, а компьютерной премудрости обучился самостоятельно.
Знакомые частенько просили его починить компьютер, или ноутбук и он всегда с легкостью справлялся с задачей, чем снискивал себе похвалу даже строгого отца, и приводил в восторг маму, которая восхищалась талантами сына и предчувствовала его будущие успехи.
Однако сейчас он не работал, мотивируя тем, что у него переходный период, и он пока не может.
Однако у Сони столько денег не было, поэтому, придя домой, она просила у матери, а та – у отца.
Отец работал всю жизни бухгалтером и неплохо зарабатывал.
Он молча давал денег без споров и попреков.
Просто лез в бумажник и отдал все, что там было.
Вскоре Митя решил покинуть родной город и переехать в Питер, чтобы начать все заново.
С родителями он прощаться отказался, и просил, чтобы в день отъезда к нему пришла только сестра.
- Если знакомые будут спрашивать: а правда ли, что…
Ты говори, что это все слухи, что я однажды просто прикололся, а люди понесли.
Я не для себя прошу, а ради вас, вам самим так будет легче, а то начнут ахать, да охать, сутяжничать за спиной, коситься.
Надеюсь, ты не станешь теперь меня сторониться, и мы станем подругами.
Ты мне теперь очень нужна, ты должна меня обучить, как быть женщиной, - говорил Митя с неестественным жеманством, когда Соня пришла к нему прощаться.
Подойдя к ней на шаг ближе, он взял ее за руку.
У Сони тогда помутилось в глазах, и она даже села на диван, из боязни упасть в обморок.
Лицо брата, раньше, украшенное густой щетиной, теперь безволосое, с ринопластикой вызывало у нее какой-то безотчетный, но сильный страх, смешенный с брезгливостью и даже, кажется, жалостью.
Ей как-то неудобно было глядеть на него.
Теперь, когда она смотрела на его лицо больше одной-двух секунд, ей казалось, что она делает, что-то непристойное, словно подглядывает в мужскую раздевалку, а не смотрит на своего родного брата.
Его серые глаза, теперь были с подкрашенными ресницами, брови прорежены, волосы, которые он успел отпустить были с завивкой, а губы накрашены.
Она смотрела на него, как ребенок смотрит на лешего, или водяного из книжки с картинками.
- Ты называй меня почаще по-новому имени, мне ведь нужно к нему привыкнуть, да и тебе тоже, - сказал брат, который давно заметил, что она избегает обращаться к нему «Света», как было написано в новом, выданном ему документе.
Он присел рядом с ней, и они помолчали немного.
- Зря ты к родителям не зашел, - сказала Соня, стараясь сделать тон своего голоса как можно мягче, чтобы в нем не звучало упрека.
- Не хочу никаких сцен, они не готовы меня принять какая я есть, - ответил брат.
Если мама еще хоть как-то способна понимать других людей, то наш папаня, - нет.
Соня подняла на брата глаза в которых читался немой укор.
Смерив брата этим взглядом, она произнесла неожиданно для самой себя тоном холодным и твердым:
Вообще-то тебя он всегда поддерживал, или, по крайней мере не мешал тебе заниматься тем, чем ты желал заниматься, а вот когда я захотела заниматься музыкой и вокалом, то меня он стал всячески третировать.
Но я же не держу зла.
Он хотел, лучшего, он думал, что человеку легко пересилить себя ради хлеба насущного с маслом.
Я не устраивала оранжевую революцию в семье, я подчинилась.
По настоянию отца, я занимаюсь бухгалтерией, хоть и ненавижу ее, больше, чем наша бабушка сопромат.
Бабушка же была с техническим образованием и работала главным инженером на ковровой фабрике.
Митя ответил что-то невнятное, многословное и витиеватое, про какую-то стену непонимания, которой он был окружен с детства, и еще что-то в том же духе.
После операции он подсел на всевозможные книги по психологии, начитавшись которых он начал говорить, как по написанному: сложно и туманно, от этого Сони казалось, что туманность андромеды ближе к ней, чем Митя.
Соня слушала брата вполуха и грустно глядела в пол на желтую бабочку коврового узора, расположившуюся на цветке.
Она вспомнила, как ловила бабочек капустниц на даче, во время послеобеденного отдыха.
- Отец с мамой решили, что продадут бабушкину квартиру и отдадут все деньги тебе, чтобы ты смог там приискать какое-то жилье, - сказала она голосом диктора, когда брат окончил свою длинную речь.
Мама предложила, и отец, подумав, согласился.
- Он согласился, - эхом отозвался Митя и отчего-то тяжело вздохнул.
А, помнишь, - он вдруг встрепенулся и повернулся к сестре с задиристой улыбкой на крашенных губах, - помнишь, как он мне нос сломал?
Соня, - удивленными глазами посмотрела на него.
- Вообще-то ты на него с ножом набросился.
- Да, да, - и брат засмеялся, - было дело.
Я часто был в неадеквате.
Помню, что мешал вам, слушал музыку на всю громкость, ломал мебель, громко матерился и проклинал нашу трехкомнатную квартиру, называя ее старорежимным сральником, и все такое.
Но теперь, теперь я обрел себя и все будет по-другому.
Они помолчали.
- Меня мама беспокоит, - начала Соня как бы про себя.
Последнее время она какая-то странная стала.
Позавчера полчаса стояла у окна и смотрела во двор, как зачарованная, не двигаясь.
Я подошла, обняла ее сзади за плечи, говорю: мам, ты чего?
А она серьезно так показывает пальцем на какого-то мужика, который во дворе стоял и курил, и говорит: видишь его, он за мной весь день следит.
А сама она в тот день на улицу и не выходила ни разу.
А вчера, представляешь, сидим на кухне чай пьем, разговариваем, все спокойно, и вдруг ни с того, ни с сего, мама понизила голос почти до шепота, и, показывая на вентиляционную отдушину, говорит мне: потише, Сонечка, нас оттуда слушают.
У меня аж мурашки по спине побежали.
- Мда, дела, - выдохнул Митя, и сделал озабоченную физиономию.
Они снова помолчали.
Знаешь, неожиданно с энтузиазмом заговорил Митя, - я, как приеду в Питер, первым делом проедусь на катере по всем местным каналам, давно мечтал.
А потом схожу, посмотрю на таких, как я, там есть специальный клуб, для тех, кто преобразование пола сделал.
Соня ничего не ответила, а он еще долго говорил что-то про свои планы на будущее, и про то, что теперь, когда он восстановил свое органической я, он будет жить в гармонии с собой и миром.
По временам Соня пыталась поддержать разговор, но слова выходили у нее какие-то натужные и часто даже ни к месту.
Вскоре Митя хлопнул себя по коленям и встал, объявив, что уже пора.
Они быстро оделись и спустились вниз, где поджидавшее такси увезло его в аэропорт.
Прошел месяц, а за ним и другой, Митя почти ничего не сообщал о себе, только один раз позвонил Сони с нового номера, и сказал, что ему теперь можно звонить.
Сам же не звонил почти никогда, то есть родителям ни разу, а сестре лишь пару раз.
Мама переживала невероятно, и, не выдержав неизвестности, собралась и поехала в Питер, предварительно попросив Соню узнать адрес.
Приехала она оттуда в совершенно разобранном состоянии, словно кукла, которую разобрали, а собрав снова, обнаружили, что остались лишние детали.
Взор ее обыкновенно ясный был с поволокой, и казалось она ежеминутно готова была заплакать.
Она не смотрела на дочку, или мужа прямо, а как бы мимо них, взгляд ее часто беспокойно блуждал, словно она выискивала по квартире тараканов.
- Ну и как он, - спросил Дмитрий Анатольевич жену, когда пришел домой после работы.
- Обустраивается на новом месте, работу нашел на удаленном доступе, квартиру снимает, на пару с другом, который тоже переход сделал.
Квартира хорошая, хоть однокомнатная, но чистая в спальном районе, - спешно отрапортовала Валентина Семеновна, заготовленными заранее словами.
- Ясно, - ответил муж, и помрачнев еще больше в лице, отвернулся.
- Погода там меняется ужасно быстро, рассказывала Валентина Семеновна Соне так, чтобы слышал и отец, - он меня повез в Петергоф на прогулочном катере.
Ну, знамо дело, я в легком платье, лето же на дворе, плюс двадцать семь, и все хорошо, только пока мы там гуляли, набежали тучи, ветер холодный с залива подул так, что мы до костей продрогли.
- А он тоже в платье был, - спросил отец, глядя в тарелку с приготовленным для него ужином.
Валентина Семеновна растерялась, и с первой секунды не знала, что ответить.
- Он-то, он в тот день в джинсах и майке был, кажется.
Впрочем, - тут она проглотила комок, подступивший к горлу, - платья он теперь, конечно, тоже одевает.
Прошло еще полгода, а брат не стал звонить чаще.
Отец, превращенца, как он его однажды сам назвал, не поминал вовсе, разве, когда мама заговаривала о нем.
Валентина же Семеновна все не находила себе место.
Однажды, когда брат не выходил на связь больше месяца, не отвечая ни на звонки, не на письма по электронной почте, которые по заданию мамы писала ему Соня, Валентина Семеновна обратилась к дочери:
Сонечка, прошу тебя, съезди к нему.
Съезди не на день-два, как я, а на недельку, чтоб ты присмотреться могла к его житью-бытью.
Поговори с ним, как он себя чувствует, чем живет, не хочет ли вернуться, ну и вообще, что на душе у него узнай, с тобой он более откровенен, чем со мной.
- Мам, - ну, как я работу оставлю, - решительно возражала Соня, кто меня на неделю отпустит!
- Ну попроси директора, возьми отпуск за свой счет, - уговаривала мама, делая умоляющее выражение глаз, и складывая руки на груди, как при молитве.
- Господи, да сколько ж мы с ним будем носиться, как с ребенком, - вспылила наконец Соня, хранившая до этого момента стоическое спокойствие.
Как ты не поймешь, плевать ему на нашу заботу потому, что ему на нас плевать!
Он всегда, только свою пользу наблюдал и свои удобства, даже, когда жил с нами.
Вы ему деньги за бабушкину квартиру подарили, он в Питере жильем обзавелся, и всякую нужду в вас, равно как и память о вас потерял, и обо мне, кстати, тоже.
Теперь пока ему что-то не понадобиться он и не позвонит.
Однако, отказать маме в этой поездке Соня не могла, как когда-то не могла отказать отцу в поездках на дачу.
Митя ее не встретил, хотя и обещал.
Когда она позвонила в квартиру ей открыла высокая, темноволосая девушка в шортах, и топике, на шее у нее зачем-то была повязана ленточка.
- Я к Ми… к Светлане Дмитриевне, - запинаясь от неожиданности начала Соня.
- Вы, вероятно, Соня, заходите, - ответила девушка, и прижалась к стене, освобождая ей проход.
Соня, вошла и стала разуваться.
- Светка пошла за шампанским, - проинформировала Соню девушка.
Соне было неудобно спросить: кто вы, к тому же она надеялась, что впустившая ее особа, сама все объяснит.
Но особа вводить ее в курс дела не никакого намерения не обнаруживала, и говорила с ней так, как говорят со старыми приятелями.
- Только вчера вечером сказала мне, что к ней сестра приезжает, вы подумайте, - звучал над ухом Сони веселый и несколько развязный голос незнакомки.
Сегодня утром встала и - к своему любимому компьютеру, как вам такое?
Я ей говорю, ты б хоть в магазин сходила, а то у нас в холодильнике, - как после продразверстки, так еле уговорила.
Соня разулась, сняла плащ и прошла в единственную комнату вслед за девушкой.
В комнате была двуспальная кровать, небольшой книжный шкаф, в углу помещался старый черный стол, вероятно, еще советского производства.
Во всей квартире на полу был линолеум, обои были поблекшие и местами потертые до полной потери цвета.
Да, квартирка старая, - заметив Сонин испытующий взгляд, сказала брюнетка, садясь на кровать, - а про кухню, я и не говорю, – это вообще, бэк ин Юэсэсар, но зато она просторная, коридор, как вы могли наблюдать -тоже, плюс ко всему балкончик имеется, тут она подошла к окну и отдернув занавеску, отворила балконную дверь.
- Вот, извольте, - сказала брюнетка указывая рукой, - вид на окрестность, возвышает вас над действительностью, как никак одиннадцатый этаж.
Можно стоять, курить, плевать вниз и мудреть, обретая внутренний покой.
Балкон был застекленный.
Внизу шумел проспект, вокруг, насколько хватало глаз, возвышались крыши многоэтажек.
Кофе с чаем не предлагаю, потому, как нам завещано ждать шампанского и иных, сообразных случаю приношений.
Они вернулись в квартиру.
Вы не против если я тут подымлю немного, на балконе холодновато.
Соня пожала плечами, - если у вас так принято, - она не любила табачного дыма, но стеснять жительницу квартиры брата не хотела.
- Мерсирую, - ответила брюнетка и, усевшись на кровать, закурила.
Словоохотливая какая, - подумала про нее Соня и, сев на скрипучий стул у стола, принялась молчать.
Ох, боже мой – брюнетка хлопнула себя по лбу, - забыла представиться, как нелепо получилось.
Я Дана, девушка Светланы, мы живем вместе уже три месяца, как вы наверно знаете.
Соня молча покачала головой.
- Как, - воскликнула Дана в неподдельном удивлении, - она вам ничего не сказала?!
Через минуту входная дверь хлопнула и Дана вспорхнула со своего места, чтобы встречать хозяйку квартиры.
Соня вышла за ней.
Брат был одет в джинсовую пару, волосы его сильно отрасли и доходили теперь почти до поясницы.
После обыкновенных приветствий и объятий они пошли пить шампанское с салатом оливье, что брат принес из супермаркета.
Соня старалась как могла быть позитивной и веселой, но чувствовала, что ничего не может сделать со своим лицом, которое всечастно выдавало ее грусть и смущение, стоило ей лишь на миг расслабиться и перестать следить за собой.
Дана была душой их собрания, у нее это получалось естественно.
Она сыпала шутками, остротами, забавными цитатами из книг и фильмов.
Она говорила, «чувствительно благодарю» и «мерсирую», когда ей подавали вилку, или подливали в бокал.
Когда ругалась на кого-то из телевизора, говорила: «суки неприятные», и «лютые олигАфрены», именно так, с непременным ударением на «а».
Она рассказывала истории о том, как жила раньше в Москве и училась на факультете гос. Управления, о том, как в прошлой жизни была мужчиной, и не могла понять, что нужно женщинам, пока наконец не стала одной из них.
Она говорила, что теперь понимает всего человека во всей целостности, а не один только мужской пол.
Ближе к вечеру они отправились гулять по центру города.
Они были на дворцовой площади, марсовом поле, сфотографировались у авроры.
Задорнов однажды заметил, что это самое страшное оружие в истории человечества, - заметила Соня, становясь рядом с братом на фоне знаменитого крейсера.
- С чего вдруг, - со смехом спросила Дана, которая их фотографировала.
- С того, что один раз бабахнула, а разрухи на 70 лет.
Впрочем, - добавила она после паузы, - теперь уже почти на сто.
Они путешествовали на велосипедах, взятых на прокат, и исколесили весь центр.
Дана повезла их к дому Раскольникова.
Митя возражал, но Соня идею горячо поддержала.
Сфотографировавшись у парадного входа все втроем они отправились вверх по лестнице читать знаменитые надписи.
Все стены на последнем этаже, где жил герой Достоевского были испещрены надписями:
«Родя, позвони», «Родя, ты классный парень», «Родя, старушек еще много».
Соня засмеялась.
Они все впервые вместе весело засмеялись.
Соня с жадностью стала читать дальше надписи, коих было великое множество, стараясь не пропустить не одну.
Было много глупых и заурядных, но были и примечательные, одна такая гласила: «что написано пером, доделывают топором».
- Граждане правозащитники и какая ни на есть милиция, - прозвучало над ухом Сони контральто Даны, она тоже с тщательностью египтолога изучала настенные надписи, - тут местами одно сплошное разжигание и дискриминация по старушечьему признаку.
На второй день они проехались на речном трамвае по Неве и всем водяным проулкам, видели Новую Голландию, Петергоф и много еще чего.
Наблюдая великолепие «Северной Венеции», где каждое здание в центре – произведение архитектуры, Соня не могла сдержать восторга.
Она была здесь в первый раз, и была в восхищении.
Контраст, с их маленьким провинциальным городом был исполинским.
Соня даже по временам забывала горевать о брате.
Недавно беда казалась ей шире вселенной, теперь же, пусть и на миг, водопад новых светлых впечатлений поглотил ее личную обиду на брата и боль за искаверканую жизнь их семьи.
Осознав это, она неожиданной для самой себя заплакала.
- Что ты, что ты, - бросилась ее утешать Дана лишь только заметила, безмолвные слезы, струящиеся по ее щекам.
- Соня, отмахнулась, - ничего, все в порядке, сама не знаю от чего это, может устала, сейчас пройдет.
Вернувшись домой, они смотрели фильмы, брат с Даной пили пиво.
- Почему ты не навещаешь нас, мать уже больше года умоляет тебя приехать, - спросила Соня брата, когда Дана вышла поговорить с кем-то по телефону.
Приезжайте с Даной, отец не против, он даже говорит, что, если ты стесняешься его, он может временно переехать к знакомым.
- Да, да, разумеется, я как-нибудь приеду, торопливо проговорил брат и тут же заговорил на другую тему.
Вернувшись, Соня долго рассказывала маме о своих впечатлениях, та слушала, как ребенок слушает любимую сказку на ночь, ловя каждую букву, все время просила, что-то повторить, или рассказать заново подробнее.
Отец сидел рядом и угрюмо слушал, иногда только задавал вопросы, касательно увезенных дочерью впечатлений, спрашивал успела ли она побывать в Эрмитаже, или Александро-невской лавре.
Прошло еще полгода.
За это время брат не приехал, но заболел отец.
Ему внезапно стало плохо и его увезли на скорой.
Обследование выявило опухоль в голове.
Соня с мамой начали занимать по знакомым деньги, собирая на операцию, однако, через три недели отец умер.
Митя денег не прислал, сказав, что у него сейчас нет ни денег, ни работы, и на похороны тоже не приехал.
Еще через год заболела и слегла мама.
- Приезжай же наконец, - кричала Соня в трубку Мите, - она о тебе все время вспоминает.
Это, может, последний раз, когда ты можешь ее живой увидеть.
Но Митя не ехал, а вскоре вообще перестал брать трубку и отвечать на сообщения.
- Понимаешь, - объясняла Дана, когда Соня позвонила ей, дабы через нее связаться с братом, - он не хочет говорить об этом, злиться, как только я перехожу на эту тему.
Но, мне кажется, что ему стыдно перед матерью.
Он себе простить не может, что ее огорчил, я думаю, и боится ее, как напоминания.
Вскоре умерла и мама.
Хоронила ее Соня одна, брат даже не вышел на связь, хотя обо все знал через Дану.
Дана стала периодически звонить Сони и рассказывать про брата, что он стал невыносим, груб, резок и истеричен, что она думает уйти от него.
Когда она таки ушла, Митя стал слать сестре длинные письма по электронной почте, где жаловался на разбитую любовь, винил отца за то, что он его в детстве бил, маму за то, что та никогда отца не останавливала, Соню – за то, что так и не смогла принять его таким, каков он теперь есть.
В этих письмах тут и там выглядывали фрейдизмы и прочие тонны премудрости из книжек по психологии.
- Вспомни, - писал он, - как отец с мамой приглашали домой друзей на праздники и устраивали пиры, в то время как мы лежали по кроватям, каждый в своей комнате и тщетно пытались заснуть, среди шумного веселья.
Мы были чужими на их праздниках, лишними.
От нас только и ждали, что, когда мы вырастим, мы будем их радовать нашими успехами, помогать им в старости, родим внуков и прочее.
Сами по себе мы были не интересны, мы были для них живым вкладом на депозит, не более.
Соня сперва пробовала отвечать ему, что он не прав, и многое, сознательно, или бессознательно коверкает и извращает, но он не хотел слушать и только еще больше раззадоривался.
В конце концов она перестала не только отвечать, но и читать его письма.
Через пять лет операции по смене пола в России запретили.
Когда Соня узнала об этом, она долго думала, мог бы этот запоздавший закон спасти их семью, или они все равно потеряли бы брата каким-нибудь другим способом?
Может, если б не этот транзишн, так какие-нибудь иные проделки Мити свели бы отца так рано в могилу, а вслед за ним и маму?
Помимо этих треклятых операций мир полон зла, как телепрограмма сериалами.
Может случится что угодно: болезнь, наркомания, дурные знакомства, азартные игры, долги, справились бы они с чем-нибудь подобным, или нет?
- Случай, или закономерность, - все спрашивала себя Соня, и не могла дать себе ответа.