Продолжение кавказских воспоминаний А. А. Черткова
Служебные (здесь Тенгинский пехотный полк) наши обязанности в Самашкинской станице были следующие: ротный командир и прочие начальники отдельных частей были преимущественно заняты хозяйственными делами, младшим офицерам давались разные поручения, вроде командировок, производства следствий и т. п.; на нас же, юнкеров, была исключительно возложена "обязанность дежурства по батальону и станиц".
Батальонные учения производились редко. Вообще, на фронтовую службу, в то время на Кавказе обращалось мало внимания, и бывали часто такие примеры, что какой-нибудь заслуженный шевронист (здесь имевший нашивки-шевроны как знак отличия по службе) или Георгиевский кавалер так был не искусен в выделке ружейных приёмов, что всякого начальника, не из кавказцев, мог бы привести в совершенное отчаяние.
Фронтовое равнение тоже не так строго соблюдалось, но трудно было бы ожидать строгого равнения, от фронта, состоящего наполовину из раненых ветеранов.
Дежурства по батальону возлагали строгую ответственность на дежурного, ибо редкая ночь проходила без тревоги.
Очень часто мелкие неприятельские шайки, пользуясь темнотой ночи, перелезали где-нибудь через станичный вал, проникали в станицу и производили различные бесчинства. В подобных случаях, дежурному, вменялось в непременную обязанность, дав предварительно знать в дежурную казарму, немедленно явиться с донесением к воинскому начальнику.
Строго говоря, требовалось каждую ночь, по крайней мере, раза два обойти патрулем все посты и секреты; но по совести нельзя не признаться, что это все далеко не всегда в точности исполнялось. Дежурные юнкера, по большей части, обойдя несколько постов и довольствуясь донесениями патрульных унтер-офицеров, что "всё обстоит благополучно", обыкновенно шли к какому-нибудь товарищу-юнкеру, знакомому казаку на вечеринку и там проводили остаток ночи.
Чтобы дать понятие, до какой степени в то время ночью не только на линии, но даже и в самом Владикавказе было опасно, расскажу несколько случаев.
Один молодой офицер Тенгинского полка, отправляясь однажды, в темную осеннюю ночь к товарищу на семейный вечер, велел своему денщику проводить себя с фонарем.
Это было во Владикавказе; не успели они выйти на улицу, как послышался в темноте какой-то невнятный шорох. Офицер окликнул; в это время недогадливый денщик случайно обернулся и навел свет прямо на своего офицера, и в то же мгновение в нескольких шагах раздался выстрел, и офицер повалился с простреленною грудью.
В другой раз, несколько офицеров, собравшись вместе у товарища на квартире, играли в карты; послышался стук в окно; один из игравших встал, подошел к окну и открыл внутреннюю ставню; раздался выстрел, и отворявшему окно прострелило руку.
Все подобные удальства и шалости производила шайка отчаянных абреков, которые по ночам переправлялись иногда через Терек, входили в город и производили там свои проказы, а дежурному по караулам приходилось метаться с патрулем во все стороны, то туда, то сюда, смотря по тому, откуда слышался выстрел.
Тогдашнее кавказское военное общество было чрезвычайно разнообразно: не только в каждом полку, но в каждом даже батальоне приходилось встречать людей всевозможных сфер и со всех почти концов нашей необъятной России; но всё ладило между собою и уживалось вместе мирно.
Нередко приходилось видеть, что какой-нибудь аккуратный немец из Остзейских провинций квартировал вместе с самым безалаберным рохлей-шалопаем; или какой-нибудь великосветский юноша, с безукоризненно изящными манерами и совершенный джентльмен, поручик, переведенный из гвардии и с ним вместе старый служака, боевой капитан, быть может, из солдат, еле умевший подписывать свое имя.
В одну злополучную ночь, от дурно сложенной и развалившейся трубы, крыша нашей хаты мгновенно вспыхнула; мы не успели еще порядком проснуться и опомниться, как все здание было уже охвачено пламенем. Товарищ мой, Языков и я, едва успели выскочить из хаты, как были, в одном белье, крыша уже обрушилась; спасти что-нибудь из нашего имущества нечего было и думать, так что все, что мы имели, сгорело до последней нитки.
Когда на место происшествия прибыл Баженов (Александр Алексеевич; здесь командир батальона), он увидел меня полунагим, сидящим где-то в углу, дрожащим от холода; тотчас он накинул мне на плечи свою шинель и отправил на чью-то квартиру согреваться и ночевать.
Наше положение было весьма плачевно, потому что мы не имели ничего, кроме того белья, которое едва прикрывало нашу наготу; но, благодаря доброму расположению наших товарищей, один за другим спешивших нам помочь, кто чем мог: кто бельем, кто платьем, мы дня через два могли показаться на улицу.
Месяца за два до означенного пожара, был еще, довольно смешной случай, который мог иметь не совсем благоприятные последствия, но, слава Богу, он кончился весьма благополучно.
Баженова произвели из майоров в подполковники. Все его очень любили, радовались его производству, и конечно, все станичное общество собралось к нему в полном своем составе. Много было выпито в этот день кахетинского и портера и когда молодёжь дошла уже до возбуждённого состояния, то, не зная, чем уже выразить свое сочувствие новому подполковнику, придумала палить изо всех крепостных и полевых орудий, находившихся в станице.
Можно себе представить, что это была за пальба. И это было в то тревожное и опасное время, когда каждый пушечный выстрел из станицы производил по всей линии переполох. Обыкновенно по третьему выстрелу тревога передавалась далее, и тогда, со всех окрестных станиц и изо всех ближайших крепостей войска, спешили на помощь к угрожаемому пункту.
Весьма естественно, что в этот день, слыша не один выстрел и не два, не три, а учащенную, беспрерывную пальбу, войска двинулись отовсюду, и прибыли не только из ближайших местностей, но и из весьма отдаленных.
Наш батальонный доктор и я, оба, уже весьма шаткие на ногах, преусердно занимались заряжанием одного полевого орудия (при выстреле из которого, скажу мимоходом, оглушили пыжом перебегавшего через улицу ротного козла), когда в ворота станицы вошли войска всех родов оружия.
Начальники частей и офицеры были сначала весьма недовольны, что их потревожили "по-пустому" и заставили спешить на помощь, когда в этом не было никакой надобности; но, все же, дело обошлось как нельзя лучше: новоприбывшие пристали к нам, и пир пошел еще веселее и живее.
Конечно, подобное происшествие другому бы не сошло с рук так легко, как Баженову; но его любили и уважали, и потому, хотя высшее начальство и знало подробно о случившемся обстоятельстве, но делало вид, что ничего не знает, и он не получил ни малейшего замечания.
Только мы, на другой день, поплатились своими карманами, и всем нам пришлось сделать весьма, чувствительную для нас подписку, чтобы пополнить убыль казённого пороха, столь весело пущенного на воздух без всякой надобности.
В ночь на 8-е декабря 1853 года, я был внезапно потребован к полковому адъютанту, который мне передал совершенно неожиданное приказание "выступить на другое утро в поход", в набег с 4-й гренадерской ротой нашего полка, к которой я был временно прикомандирован.
К походу я совершенно не был приготовлен. У меня даже не было в то время необходимого дублёного полушубка. Всю ночь я провел в неимоверных хлопотах: должен был обегать квартиры всех товарищей, которые меня снабдили, кто, чем мог, забежал на другой конец крепости в полковой цейхгауз для снабжения себя казенным ружьем и боевым патронташем и только к рассвету, в какой-то фантастической экипировке, состоявшей из статского покроя синего осеннего пальто, опойковых полусапожек, вместо больших походных сапог, но при исправном боевом вооружении, явился к командиру 4-й гренадерской роты, которая выстраивалась за воротами в боевом походном порядке к выступлению.
Признаюсь, все так быстро совершилось, что я никак не мог отдать себе ясного отчета своего положения. Не спав всю ночь, еще слабый от недавней лихорадки, я находился в каком- то забытьи и опомнился лишь тогда, как услышал команду: рота направо ружья вольно скорым шагом марш. Я машинально последовал за другими, как "за увлекающей морской волной".
Первое мое знакомство с кавказскими, того времени переходами, было мне не только не по вкусу, но даже не под силу. Мне пришлось быть на ногах беспрерывно весь день и всю ночь, и только назавтра, около полдня, после 65-верстного перехода, нам дан был первый привал.
Отряд, состоявший из нескольких батальонов пехоты, нескольких сотен казаков и нескольких полевых и горных орудий, шел под начальством генерал-майора барона Вревского (Ипполит Александрович), который хорошо был известен по всему Кавказу, как своими боевыми свойствами, так равно и немилосердными переходами. Понятно, что мне, слабосильному и еще не сложившемуся, да притом еще больному, 17-тилетнему юноше, подобный переход показался просто пыткой.
На первом же привале, мои непрочные сапоги оказались окончательно стоптанными и размокшими, так как нам все время приходилось двигаться по какой-то снежной слякоти; ноги мои оказались распухшими и все в волдырях, и я просто не мог представить себе, как я пойду и чуть было не впал в полное отчаяние.
Но тут пришел мне на помощь один добрый юнкер-товарищ, уже опытный в походах. Он первым делом посоветовал мне бросить опойковые полусапожки, схлопотал мне за 2 р. у какого-то солдата его запасные сапоги, посмеялся в волю над моими "промокшими носочками" и тут же показал, каким образом нужно окутывать "по-походному" ноги, предварительно смазав больные места салом.
Поход, в котором я участвовал, имел целью истребление нескольких неприятельских аулов Малой Чечни. Рота, к которой я был прикомандирован, получила самое опасное, по тогдашней войне назначение, при отступлении, находилась в арьергарде, причем потеряла до 30 человек, так что мне, на первых же порах, пришлось участвовать в довольно жарких перестрелках.
По окончании набега и по возвращении отряда, во Владикавказ, я отправился из штаба полка снова в свой 3-й батальон, в котором удостоился сочувственной встречи, как со стороны Баженова, так и товарищей-сослуживцев.
Лихорадка моя, после испытанных походных трудов, до того усилилась, что я должен был возвратиться во Владикавказ, так как оставаться мне на Сунженской линии (в этом рассаднике лихорадки) становилось положительно опасно. Только в конце апреля 1854 года я смог возвратиться в батальон.
Там, с ранней весны был сформирован "летучий отряд", состоявший из 3-го батальона Тенгинского полка, конной батареи и Донского казачьего полка, под общим начальством подполковника Баженова, которому дано было назначение "ежедневными переходами пересекать по всем направлениям Кабарду, чтобы постоянным и внезапным появлением держать народонаселение в повиновении и страхе".
В то время, как я догнал отряд, он находился, близ аула Бата-Каюрта, на продолжительной днёвке. Дня два спустя, по прибытии моем в батальон, отряд снялся с позиции и с этого дня, в продолжение почти двух месяцев, мы непрерывно делали ежедневно 25-30 верстные переходы, пересекая по всем направлениям Большую и Малую Кабарду.
Сначала, местные, были озадачены беспрестанным появлением на новых пунктах русских войск; но потом, смекнув, что это "все один и тот же маленький отряд, который появлялся в разных направлениях", стали к нам относиться довольно саркастически и прозвали наш отрядец: "салдус, который туды-сюды пошел".
В июне отряд наш получил приказ возвратиться на линию и, после кратковременного отдыха, был двинут том же составе, переменив только свой колесный обоз на вьючный, в Малую Чечню. После нескольких переходов, мы достигли Богучарских высот, на которых нашему отряду приказано было остановиться и дожидаться дальнейших приказаний.
На Богучаре нам пришлось простоять слишком месяц. Несчастная эта стоянка, я полагаю, глубоко врезалась в воспоминания всех тех, которым она выпала на долю.
Местность была следующего рода: узкая, местами не шире сажени; гребень крутой, высокой в 3000 футов горы; источники водопоя находились у самого подножия. В течение всей стоянки ежедневно лил проливной дождь.
Густой облачный туман на несколько сот футов под нашими ногами скрывал от наших глаз всю остальную окрестность, и самая местность нашей стоянки имела вид грязного островка, окруженного со всех сторон каким-то грязно-молочным океаном.
Так как, при вьючном обозе, палатки с собой обыкновенно не берутся, то понятно, что положение всех нас было "до крайности плачевное": во всем отряде была только одна небольшая палаточка для Александра Алексеевича; все остальные помещались под открытым небом.
Чтобы как-нибудь спастись от окончательного потопа, мы вырыли себе небольшие землянки, покрытые сверху хворостом; они наполнялись постоянно водою, которую приходилось выкачивать ведрами, и часто случалось по утрам просыпаться в какой-то грязной ванне. Но отряд наш нисколько не унывал.
Кавказского солдата, того времени, редко чем можно было удивить, и после нескольких суток беспрерывного дождя, стоило только туману немного рассеяться и проглянуть сверху какому-то подобию солнечного луча, смотришь: у каждой роты собрались в кружок песенники, в середине которых, ложечник, уже выкидывает какие-то фантастические антраша.
Наша офицерская и юнкерская компания тоже не падала духом. Баженов сохранял тот же порядок жизни, как и в Самашкинской станице; только утренние его прогулки вокруг лагеря по крутому, скользкому и грязному косогору были немного затруднительнее.
По невозможности собираться в его маленькой палатке, компания, по вечерам, по обыкновению группировалась около нее, рассаживаясь на больших брусьях, которые солдаты, по собственной своей инициативе, за две версты снизу, с неимоверным усилием втащили на верх горы, для вящего удобства гг. офицерам.
В нашей юнкерской землянке шел все время нескончаемый преферанс, а иногда, от скуки, затевались хоровые песни и когда ночью они продолжались слишком долго, тогда из промокшей палатки Баженова обыкновенно слышалась фраза: "Пора бы, кажется, полуночникам перестать горланить".
В конце июля подошел к нашей местности довольно значительный отряд под начальством барона Вревского, который, присоединив нас к себе, двинулся в Аккинское общество для наказания некоторых, изменивших, нам аулов. Аккинский поход был крайне тяжел и затруднителен: двигались мы по таким тропинкам, по которым ходить бы только горным козам; переходы, как и вообще, где участвовал, барон Вревский, крайне были утомительны.
Помню, на одном из них, я от изнеможения далеко отстал от своего батальона и только благодаря арьергардным казакам получил возможность догнать отряд, когда он уже остановился для ночлега. Баженов, я помню, сильно беспокоился о моем отсутствии и, хотя при первой встрече начал было меня распекать, но, видя мою крайнюю усталость, сменил гнев на милость и угостил меня чаем. Языков конечно не упустил из этого случая составить комичный рассказец, якобы я лег поперек горной узкой тропинки и тем задержал движение всего отряда.
6 августа был штурм одного, сильно укреплённого аула. Баженов командовал штурмовой колонной. Языков находился в числе охотников. Аул, конечно, был взят, но и потери наши были довольно чувствительны. Баженов был контужен камнем в плечо и в ногу. Кроме того, у нас в батальоне был еще офицер, раненый пулей, некто поручик Ш., уроженец Малороссии, крайне неуклюжее, но чрезвычайно доброе и простодушное существо, опытный и боевой офицер.
Языков почему-то всегда исключительно выбирал его для насмешек, но тот не обижался нисколько и сам первый хохотал во всю свою широкую пасть. Кроме трудности переходов, и боя, отряду нашему пришлось еще познакомиться с новым горем: с голодом.
Запас сухарей, розданный людям на руки, оказался недостаточным. Подвоз провианта почему-то задержался, и нам пришлось несколько дней оставаться без всякой пищи. В составе нашего отряда находился один резервный батальон, только что пришедший из России.
Непривыкшие к кавказским походам люди, в самом еще начале движения, для облегчения ноши, ссыпали свои сухари, которые, понятно, наши опытные кавказцы спешили подбирать. Вот этому-то батальону в особенности пришлось под конец плохо.
Хотя Языков и старался смешить почтеннейшую публику рассказами, но рассказы его не производили эффекта. Один только Баженов, как и всегда, глядел молодцом и, добродушно подтрунивая над приунывшими, старался поддержать в них бодрость.
Как только мы стали спускаться с гор в Тарскую долину, тут же встретились с колонной, которая везла нам провиант. Несколько дней спустя, состоялся роспуск отряда, и наш 3-й батальон, в самом отчаянном виде, усталый, загорелый, в отрепьях, с разорванною обувью, был направлен во Владикавказ.
Другие публикации:
- Я позволил себе сделать общие замечания "на счет покорения горцев" (Из воспоминаний кавказского офицера Фёдора Федоровича Торнова (Торнау))