Из кавказских воспоминаний А. А. Черткова
В 1852 году я приехал на Кавказ для поступления на службу и был определен в Тенгинский пехотный полк юнкером. Полковой штаб находился во Владикавказе, который тогда считался только крепостью и еще не был преобразован в город.
Еще до моего прибытия в полк, мне уже было известно, что я буду определен в 3-й батальон, которым в то время командовал майор Баженов (Александр Алексеевич). Явившись на квартиру полкового штаба, я поспешил познакомиться с офицерами и, когда стал их расспрашивать о моем будущем командире, то с удовольствием услышал подтверждение всех тех похвальных отзывов, которые я и прежде о нем слышал.
Один из старых служак, капитан К., выслужившийся из солдат, выразился о нем весьма оригинально и очень метко очертил его в двух словах: "Ну, про Александра Алексеевича и говорить нечего; этот человек родился на заказ".
Несколько дней по приезде в полк, мне пришлось присутствовать на смотре 1-го батальона, перед его выступлением куда-то в поход. Никогда не забуду того впечатления, которое произвела на меня внешность этих заслуженных ветеранов: вся первая шеренга состояла преимущественно из пожилых воинов с длинными белыми усами; почти у каждого на груди светился Георгиевский крест; многие имели еще и Анненские знаки за 20-летнюю беспорочную службу, и у редкого было менее двух нашивок.
Это все были люди закаленные в бою, издавна сдружившиеся с лишениями и трудностями утомительных походов, и на лице каждого можно было угадать, что под видимым спокойствием, которое дается непоколебимым сознанием внутренней несокрушимой силы, таилась отвага молодецкая. Редкий из них не бывал, хотя однажды ранен на своем веку, а иной и много сохранял таковых меток, считая по ним те кровавый сечи, в которых Господь привел его побывать.
Можно сказать, что тогдашние кавказские войска и по наружному своему строю, и по личным доблестям каждого воина, далеко превосходили славную наполеоновскую гвардию.
В скором времени после меня, по каким-то надобностям прибыл в штаб-квартиру полка и мой батальонный командир, майор Баженов. Не без некоторого трепета предстал я пред моего непосредственного начальника, от которого, как очень хорошо мне было известно, должна была зависеть успешность моей службы и вся моя будущность.
Наружность Баженова произвела на меня самое приятное впечатление. Я увидел перед собой человека еще молодого, лет 30 или не много более; среднего роста, по-видимому, крепкого телосложения, с чрезвычайно милым и привлекательным лицом, и хотя черты не были ни правильны, ни особенно красивы, но, в общем, лицо Баженова нравилось с первого взгляда.
Его голубые, добрые глаза смотрели ласково и мягко; но невольно чувствовалось, глядя на них, что они могут и не всегда так смотреть, и как будто хотят сказать: "Ты смотри, братец, помни, что у меня дружба - дружбой, а служба - службой".
Он принял меня приветливо, сделал несколько поверхностных вопросов, выразил надежду, что я буду хорошо служить в его батальоне и затем дал мне разрешение пробыть еще несколько дней в полковом штабе для разных покупок, заказов и т. п., а после того велел мне немедленно явиться в Самашкинскую станицу, на Сунженскую линию, где был штаб нашего 3-го батальона.
Александр Алексеевич Баженов родился 14 августа 1818 года в Сибири. Отец его, служивший в том краю и там же умерший, оставил жену с малолетним сыном без всяких средств. Кое-как удалось матери Баженова выбраться из Сибири, и она прибыла в Москву.
Безукоризненная служба покойного Баженова (природного дворянина С.-Петербургской губернии) дала право его вдове поступить в число вдов только что учреждённого тогда Вдовьего дома. Она выхлопотала дозволение иметь при себе своего малолетнего сына.
Екатерина Ивановна Баженова, живая и трудолюбивая женщина, несмотря на весьма стесненные обстоятельства, казалась всегда спокойною, довольною и веселою. Она скоро приобрела расположение вдов, живших вместе с нею, и приязнь их к матери, весьма естественно, отразилась и на сыне, которого старушки-вдовы любили и ласкали.
Когда сын подрос, и ему нельзя было долее оставаться при матери во Вдовьем доме, он был определен, по ее просьбе, на казенный счет в 1-й Московский кадетский корпус.
Будучи характера весьма серьёзного, он мало участвовал в пустых забавах своих товарищей, более занимался чтением, и с нетерпением дожидался воскресного или праздничного дня, чтобы побывать у матери. Приходы сына Александра бывали праздником не для одной Екатерины Ивановны, но и для других старушек, живших вместе с нею в большой общей палате Вдовьего дома: он вырос на их глазах, и потому каждая считала его своим приемышем; каждая делала ему приличные наставления, ласкала, лакомила, молилась за него и обнимала, и целовала, когда он, прошедши всю Москву из конца в конец, являлся к матери на несколько часов.
Все его любили и принимали в нем живейшее участие во время экзаменов; обступив малолетнего кадета, вдовы расспрашивали в несколько голосов:
- Ну что, как, благополучно ли?
- Хорошо ли сошло с рук?
- Перейдешь ли ты, как думаешь?
Августа 13-го 1835 года Баженов был выпущен из Корпуса прапорщиком в Тенгинский пехотный полк, находившийся в то время на Кавказе.
В следующем (1836) году Баженов был назначен батальонным адъютантом. В 1838 году за отличие в делах против горцев, он был произведен чином, награжден орденом Анны 4-й степени с надписью "за храбрость" и в том же году получил Станислава 3-й степени с мечами и бантом.
В 1839 году он был назначен полковым адъютантом; за отличие в делах против неприятеля произведен в поручики и удостоен высочайшего благоволения.
В 1840 году он был награжден орденом Анны 3-й степени с мечами и бантом и назначен полковым казначеем.
В 1841 г., в бытность его в земле Убыхов, он удостоился "именного монаршего благоволения за отличие в делах против горцев", и вторично в 1842 г. получил таковую же награду. В 1845 году он произведен в штабс-капитаны и зачислен адъютантом к командиру 2-й бригады 19-й пехотной дивизии, весьма известному в то время и заслуженному генералу Лабынцову (Иван Михайлович).
За отличие и мужество против горцев в 1846 г. Баженов был награжден орденом св. Владимира 4-й степени с бантом, а в 1849 году по возвращении в полк произведен в капитаны и удостоился редкой по своему чину награды - золотой сабли с надписью "За храбрость".
В это время он командовал 3-й гренадерской ротой. Будучи еще в капитанском чине, он получил в следующем, 1850 году, Анну 2-й степени, с мечами и в том же году за отличие произведен в майоры и награжден Георгием 4-й степени за 25 лет беспорочной службы, а в 1852 г. удостоился "императорской короны на имевшийся уже у него орден Анны 2-й степени", и снова получил монаршее благоволение.
В начале 1853 г., незадолго до моего прибытия на службу, Баженов был утвержден батальонным командиром, и в то время, с которого начинается мой рассказ, он был уже опытным и заслуженным воином и пользовался немалой известностью во всех концах Кавказа.
Умеренный в потребностях и весьма воздержный в жизни, Баженов скоро привел свои дела в порядок: сперва уплатил небольшие долги, а после того стал понемногу откладывать ежегодно, и таким образом у него незаметно образовался небольшой капитал. Кроме того, он ежегодно уделял известную часть из жалованья своей матери, и по мере того, как повышался в чинах и его жалование возрастало, соответственно увеличивалась и сумма ей посылаемая.
Он не виделся с нею более 12 лет и как он ни желал этого свидания, обстоятельства не дозволяли и подумать об отпуске; наконец, в 1852 году, он улучил свободное время, взял отпуск на 4 месяца и, не предупредив матери о своем приезде, отправился в Москву.
Он явился во Вдовий Дом неожиданно. Можно себе представить, какое впечатление должно было произвести на всех старушек внезапное появление молодого и заслуженного кавказского героя.
Возвращаюсь теперь к прерванному рассказу о себе.
Сообщение между Владикавказом и Сунженской линией совершалось в то время, раза два в неделю, посредством оказий, т. е. у ворот крепости собирались разные казённые и частные подводы, возницы которых обязательно должны были иметь при себе оружие и, кроме того, всему обозу давался для сопровождения конвой (глядя по местности, куда он отправлялся), состоявший из полу-роты, из целой роты, а иногда, даже и из двух, при орудии; и сверх того еще и несколько конных казаков, число которых также увеличивалось или уменьшалось, смотря по обстоятельствам, сопровождали каждую подобную оказию.
Старший офицер конвойных войск становился временным начальником отдельного отряда, и все, составлявшие оказию, должны были беспрекословно ему повиноваться.
Установленный порядок шествия подобных оказий был следующий: впереди для рекогносцировки местности обыкновенно ехал казачий разъезд под начальством офицера или урядника, смотря по численности своего состава; затем следовал пехотный авангард, за ним тянулись подводы на протяжении версты или более; иногда, по распоряжению начальника оказии, шла боковая цепь стрелков, с той именно стороны обоза, с которой можно было предположить неприятельское нападение.
Весь этот длинный поезд замыкался пехотным арьергардом и, наконец, несколькими казаками для прикрытия тыла.
В то время строго наблюдали, чтобы подводы не растягивались, и когда случалось, что в какой либо телеге что-нибудь повредится, то по сигналу начальника оказии мгновенно все останавливалось, и все, стоя на месте, ожидали, чтобы все было исправлено, и тогда снова по сигналу отправлялись в путь.
В особенности соблюдалось, чтобы не было отсталых людей, и подобное отступление от установленных правил редко проходило благополучно: бывали частые примеры, что какой-нибудь неосторожный отойдет в сторону или отстанет от оказии шагов на 150 и тотчас же поразит его предательская пуля невидимого врага, скрытого за кустом.
Бывали и явные нападения на целые оказии, и тогда дело принимало вид совершенно правильного боя: подводы сгонялись в каре и за оным отстреливались до прибытия подмоги из ближайшей крепости или станицы. Впрочем, таковые нападения случались весьма редко; одиночные же случаи зачастую повторялись, и смельчаки, слишком понадеявшиеся "на авось" платились за то жизнью, ранами, увечьем, а что всего хуже, иногда и пленом у горцев.
Наша оказия без всяких приключений благополучно достигла Самашек. Я остановился у одного юнкера, моего товарища, с которым познакомился еще в полковом штабе, и теперь узнал от него, что он и я, оба вместе, назначены в 3-ю гренадерскую роту.
Немного отдохнув с дороги, я оделся по форме и тотчас пошел к батальонному командиру. В этот раз Баженов принял меня еще ласковее, чем в первый; в немногих словах он объяснил мне, в чем будет состоять моя служебная обязанность и оставил у себя обедать.
Квартиру батальонного командира составляла казачья хата, как почти у всех офицеров, и нельзя даже сказать, чтобы она была одна из лучших: у многих бывали несравненно удобнее. Но в хате Баженова были особенная чистота и удивительный порядок, редко встречаемые на военной, временной квартире. Все было просто, уютно, хорошо.
На простом деревянном столе, заменявшем письменный, все мелочи и письменные принадлежности были размещены с удивительною симметричностью, и два простых медных подсвечника, тщательно вычищенные, так и сияли, точно золотые.
Скромный и незатейливый обед состоял из двух блюд, щей с пирожками и битков с макаронами; и то и другое было приготовлено, как будто самым искусным поваром. На столе красовалось туземное красное и белое кахетинское вино, в то время отменно дешевое: ведро лучшего вина стоило тогда не более 3-х рублей.
Сам Баженов никогда не употреблял водки; но ее подавали перед обедом, и когда денщик Лапинский всех обнесет, и все выпьют по рюмке, хозяин спросит своих гостей: - Ну что, господа, все пили сивуху? и, денщик уносит водку обратно, к крайнему прискорбию многих, может быть предпочитающих сей русский хлебный напиток наилучшим виноградным иноземным; но больше не проси: не подадут.
После обеда нам подали чаю, мы поболтали еще с полчаса и разошлись. Баженов обедал обыкновенно в половине 2-го и после обеда ложился отдыхать или лежа читал какой-нибудь журнал. Походный конь его, гнидой иноходец, по прозванию Кабардинчек (потому что был кабардинской породы), живой и резвый, до того был откормлен и такой кругленький, что скорее походил на русских наших битюгов, чем на своих кавказских собратий.
Комнатные животные, собака Чупчик и кот Васька, сытые и веселые, несмотря на врожденную вражду между их племенами, проникнутые духом миролюбия своего хозяина, не только не питали друг к другу неприязни, но даже до того ладили между собою, что вместе и спали и ели, и в часы веселого расположения духа производили разные эволюции, после чего опять мирно укладывались и отдыхали от своей гимнастики.
Образ жизни моего командира был весьма правилен и однообразен. Он вставал в 6-м часу и тотчас отправлялся на прогулку по всей станице, в которой состоял воинским начальником; наблюдал за хозяйственными распоряжениями батальонов, делал какие нужно замечания и, возвратившись домой, пил чай в 8 часов.
После того он занимался служебною и частною перепиской; в это время к нему приходили с докладами и рапортами ротные командиры, артиллерийские и казачьи офицеры, и в этих занятиях проходило все утро до самого обеда. К обеду обыкновенно собиралось по нескольку человек офицеров и юнкеров; после кратковременного отдыха наш командир отправлялся совершать свою вечернюю прогулку вокруг вала и бастионов и обыкновенно заходил невзначай к кому-нибудь из нас.
Вечером все наше станичное общество собиралось к Баженову: у него легко дышалось, без всякой натяжки, и потому редко бывало чтобы кто-нибудь не пришел. В карты Баженов у себя играть не дозволял, он вообще не одобрял этой страсти и в других, и не хотел ей потворствовать; и в замену собравшемуся обществу для препровождения времени предлагалась игра в лото по маленькой.
В 10-м часу подавался ужин, одно какое-нибудь сытное и вкусное блюдо, которое запивали Кахетинским, и в 11 часов все расходились по своим квартирам.
От этого раз установленного порядка жизни Александр Алексеевич никогда не отступал, исключая военного времени и походов, когда живется не как хочется, а как придется, и знавшие его в 1850-х годах на Кавказе, посещая его в 1870-х гг. в Москве, находили его верным своим прежним привычкам,: даже карточное лото, давно вышедшее из употребления и замененное другим, продолжало у него господствовать по праву давности, и по субботам, когда, короткие знакомые и друзья собирались к нему провести вечерь в дружеской бесед, всегда игрывали в это лото, по старой памяти.
Он никогда не упускал случая похвалить кого-нибудь заочно, и ежели он молчал про человека, которого знал, это молчание равносильно было порицанию или осуждению в устах другого.
Несравненно более придавая значение внутреннему богопочитанию, чем внешнему, он, однако посещал храм Божий и в особенности изо всех церковных богослужений любил всенощную. Это я заметил еще в Самашках, на первых порах моего поступления на службу: весьма часто накануне какого-нибудь праздника, или воскресного дня, он отправится, бывало, обходить офицерские квартиры и, напоминая, что сегодня всенощная, или завтра обедня, советует всем идти в местную церковь, и для того чтобы сказанное им не имело вида начальнического приказания, он иногда прибавит полушутя, полусерьёзно: - Нет, право, господа, нечего лениться; идите-ка в церковь молиться; нам балбесам не грешно когда и лоб перекрестить.
В особенности же он понукал в церковь ходить нас мальчишек-юнкеров; иногда, бывало, смерть, как не хочется идти, и такая нападет лень, и ворчишь про себя, а делать нечего, идешь.