Каждый год, тридцать первого декабря, клялась Люся: никогда больше! Никогда больше она не станет к Новому году так с ума сходить. А будет спокойно праздник праздновать. Возьмет она одной рукой сына Васю, другой - мужа Колю. И сбежит с семьей подальше от суеты. Например, в санаторий.
"Празднование Нового года в нашем санатории, - реклама завлекала, - позволит вам начать год с заботой о себе, посредством совмещения радости праздника с оздоровлением".
И там, в санатории, целый день по лесу снежному гулять Люся будет. А в торжественный час шампанского выпьет и мандаринов пожует. Сын Вася сока выпьет. И спать они пойдут. А утром встанут - и на лыжах носиться станут до упаду. Сосны вокруг, небо синеет. Настоящий рай.
И никаких тебе генеральных уборок. Никаких тебе давок в магазинах. Никаких готовок блюд праздничных до полуобморока. И к маме Колиной ехать не нужно. И там стол накрывать не придется. И с родней Колиной не понадобится веселиться натужно.
А потом, после веселья кромешного, вповалку спать. На софе ты лежишь, рядом Маша, какой-то родственник еще дальний и бабушка Нюта деревенская. Все кучно лежат, губами шевелят - желания заветные загадывают.
Но пока в санаторий Люся не сбегала еще. И все у нее по сценарию шло.
Первой, конечно, на повестку дня уборка выползала. “Ах, какая у нас пыль на шкафах, ах, сколько же в ней клещей, небось, проживает. И как можно дышать этим? Срочно, срочно генералить! Как это в новый год мы с клещами пойдем?”.
Далее - магазинная страда. Ходит Люся по магазинам огромным - и в голове одно лишь крутится у нее: “никогда больше”. Люди в этих магазинах с цепи сорвались. Будто на века продукты они покупают, будто никогда их в магазины больше не запустят. Носятся все с тележками огромными - готовятся. Всюду вакханалия. На кассах такие очереди, что и подумать страшно. Змеятся очереди, змеятся в пердимонокли всякие закручиваются, по потолку движутся и на последнем издыхании к кассам спускаются. И мужчины с тележками бутылками звенят, женщины - банками с горохом. Дети их изнывают. Люсе тоже изнывать хочется. Прямо изныться, потом на пол броситься и ногами засучить. “Мама!” крикнуть.
Готовка! Колина мама Люсю на серьезный разговор вызовет. Обстоятельный разговор. Сядет Колина мама на телефон и начнет меню согласовывать: чего сама эта мама сготовит и на что Люся подпишется.
“В этот раз, - мама мужа скажет, - приготовим всего поменьше. А чего нам с ума сходить? Вы с Колей будете, Маша с семьей да Козлюковы с детишками. А потому всего пятью видами горячего обойдемся спокойно. Салатов - штук восемь. Пятнадцать видов закусок. Торт. Маша торт купит. У нее Кузенька грудной - с рук не сползает. Пироги. Напитков горячительных - пять видов. И бутербродикиии, Люсенька, чудные бутербродиики! Такой я рецепт вчера нашла замечательный. И какая прекрасная традиция для женщин сохранилась - тридцать первого на кухнях убиваться. А иначе как?”.
И Коля ходить будет - нос в кухню совать. “Быстрее, Люся, - сопеть, - нам уж скоро к маме катиться, а ты все еще с бутербродиками возишься. Где моя сорочка полосатая? Холодец-то с балкона тащить? Васька, тащи холодец! Уронил, олух! Ничего доверить нельзя. Вырастили обломовца! Люся! Сорочка полосатая где моя?”.
А потом - безудержное гуляние. Телевидение что-то непонятное показывает, родня пьет и ест, к окошку дружно бегает - салюты рассматривает.
Нет и нет. В самый последний раз Люся так новогодие отметит. И никогда больше!
В следующем декабре - только блаженствовать. И если семья не пожелает сосновое блаженство с Люсей разделить, то и леший с ними. Одна она в лес убежит.