Родоначальником жанра рождественского рассказа считается Чарльз Диккенс. Его «Рождественская песнь в прозе» вышла в Англии к Рождеству 1843 года и почти сразу обрела популярность. Естественно, Диккенсу начали подражать. Жанр вскоре полюбился публике. Рождественский (или святочный) рассказ занял важное место в плеяде литературных жанров. Канун Нового года и преддверие православного Рождества – лучшее время, чтобы с ним познакомиться.
Достоевский писал, что Рождество, пожалуй, самый детский праздник: сам Спаситель пришел в мир младенцем. Многие рождественские атрибуты прочно связаны в нашем сознании с детством. Потому и главный мотив рождественских историй обычно – примитивные, сказочные чудеса. Именно в простоте святочных повествований и заключается их главное очарование. Лесков считал так: «От святочного рассказа непременно требуется, чтобы он был приурочен к событиям святочного вечера — от Рождества до Крещенья, чтобы он был сколько-нибудь фантастичен, имел какую-нибудь мораль... и, наконец — чтобы он оканчивался непременно весело». Спойлер: весело в итоге бывает не всегда.
Делюсь списком из 5 не самых очевидных рождественских историй.
Леонид Андреев «Ангелочек»
Леонид Андреев датировал рассказ 11-16 ноября 1899 года. В интонациях Леонида Андреева, вообще-то довольно тревожных, похожих на испуганное туманное утро, тема лишнего человека и лишений в целом всегда прослеживается довольно четко, живет рядом с писателем. Он скуп на описание быта, переходит к языку символов.
Кроме того, у Андреева почти никогда не бывает весело или счастливо. «Ангелочек» в этом смысле довольно типичный для него рассказ. В нем подросток из бедной семьи, лишенный всех радостей, оказывается на елке в богатом доме. Там он видит игрушку ангела, которая его зачаровывает. Мальчик вымаливает ангела себе. Казалось бы, вот она, надежда, вот, рождественское чудо. Но ангел тает – чуда не происходит, происходит только ужасающий закон реальности и оставленность Богом.
Начинается рассказ совершенно гениально:
Временами Сашке хотелось перестать делать то, что называется жизнью: не умываться по утрам холодной водой, в которой плавают тоненькие пластинки льда, не ходить в гимназию, не слушать там, как все его ругают, и не испытывать боли в пояснице и во всем теле, когда мать ставит его на целый вечер на колени. Но так как ему было тринадцать лет и он не знал всех способов, какими люди перестают жить, когда захотят этого, то он продолжал ходить в гимназию и стоять на коленках, и ему казалось, что жизнь никогда не кончится. Пройдет год, и еще год, и еще год, а он будет ходить в гимназию и стоять дома на коленках. И так как Сашка обладал непокорной и смелой душой, то он не мог спокойно отнестись ко злу и мстил жизни.
Потом он сходит к довольно типичным для Андреева интонациям. После «Ангелочка» не остается звенящей благости, расположенности к миру и веры в чудеса. Но Леонид Андреев – не тот писатель, который стал бы к этому стремиться. Хватит и того, что у него есть импульс, инерция движения к чуду. Уже много.
Рассказ Андреева так впечатлил Александра Блока, что он написал на тот же сюжет стихотворение «Сусальный ангел»: «Ломайтесь, тайте и умрите, / Созданья хрупкие мечты, / Под ярким пламенем событий, / Под гул житейской суеты!»
Похожее произведение – «Мальчик у Христа на елке» Федора Достоевского.
Джозеф Митчелл «Рождественская история»
Американский писатель Джозеф Митчелл стабильно писал для культового журнала The New Yorker (там, как известно, мечтал опубликоваться Воннегут и публиковался Довлатов). Из текстов Митчелла, которые нравятся мне, для рождественского чтения стоит выделить его Рождественскую историю.
Позволю себе перевести с английского:
Зима 1933 года, особенно три недели, предшествовавшие Рождеству, были самым несчастным периодом в моей жизни. Той зимой, пятой зимой депрессии и зимой отмены, я был репортером в газете. Некоторые редакторы считали, что ничто не украшает газету так, как истории о человеческих страданиях. На три недели до Рождества выпадало изобилие таких историй, и по той или иной причине мне поручили заняться большинством из них. Однажды утром я провел полчаса в приемной мирового суда, разговаривая с женщиной, которая напала на мужа, потому что он забрал деньги, которые она отложила на рождественские подарки для их детей, и потратил их на одном из новых джин-заводов. В тот день меня отправили в большую «деревню Гувера» на Гудзоне на Семьдесят четвертой улице, чтобы спросить о планах, которые люди там строят на Рождество. Изможденные сквоттеры подумали, что я сумасшедший; если бы они сбросили меня в реку, я бы их не винил. На следующий день меня отправили стоять на оживленном углу с женщиной из Армии спасения, чьей работой было звонить в колокольчик и привлекать внимание к чайнику в надежде, что прохожие бросят в него деньги для Рождественского фонда Армии. Мне сказали: «Просто постой там четыре или пять часов и посмотри, что произойдет; в этом должна быть история». Звонарь была пожилой и с ввалившимися глазами, и у нее была простуда, которую я подхватил.
В словосочетании «зимой отмены» (англ. winter of repeal) речь идет об отмене в США сухого закона.
Главный герой рассказа, репортер, ищет несчастные истории, способные разжалобить читателя перед праздниками. Он пишет слезливую статью о людях, живших в пещере Центрального парка. После публикации им отправляют деньги и приносят подарки. Они устраиваются на работу, но не выдерживают на ней и года – уходят, ведомые собственной свободой. В рассказе есть не только необходимые, любопытно использованные атрибуты волшебства – пещера, дары волхвов, но и типично американский лейтмотив – стремление к свободе. Митчелл умудряется обойтись без лишнего сентиментализма, и порой переживания героя интересуют нас, читателей, больше, чем люди из пещеры. И это правильно. Главный герой после встречи с ними впервые смеется – необходимая рождественская трансформация. Рождество – это всегда в первую очередь правильная встреча.
Мишель Турнье «Каспар, Мельхиор и Бальтазар»
На французском роман называется так же, как на русском, а вот на английский его перевели под названием «Четыре волхва», что, конечно, получше отражает содержание.
Каспар, царь Мероэ, черный владыка, влюбленный в белую рабыню. Отвергнутый ее неприязнью, он идет вслед за кометой, ему чудятся в ней светлые волосы возлюбленной. Бальтазар, царь Ниппура, коллекционирует красивые вещи. Его приближенные, Нарциссы, собирают красивости со всех уголков земли, но враги сжигают музей Бальтазара. Его горе ничто не способно утешить, пока он не видит в небе комету, напоминающую ему любимую бабочку – Кавалера Бальтазара. Мельхиор, принц Пальмиры, — король без королевства, его трон (как и у Гамлета) захватил дядя после смерти отца. Странник и изгнанник, принц вынужден просить милостыню, чтобы заработать на жизнь. Истории волхвов имеют одинаковую конфигурацию: глубокая потеря приводит к большему приобретению. Троица встречается при дворе царя Ирода. Они слушают долгую историю Ирода. И они видят, что прежде всего власть уничтожает любовь. Ирод просит их взглянуть, что за младенец родился в Вифлееме, и умоляет вернуться и рассказать о нем — выполнить обещание данное умирающему тирану, которого всю жизнь обманывали.
Хотя истории Каспара, Бальтазара и Мельхиора пересказаны с большим остроумием, в них мало сюрпризов. Настоящее открытие романа Турнье — изобретение четвертого волхва, Таора, Принца Мангалурского, Принца-Сладкоежки. Он идет не за кометой, а за рецептом фисташкового рахат-лукума. Ребенок, Царь Царей, видится ему Божественным Кондитером. Но Таор опаздывает – и застревает на 33 года в Содоме, на берегу Мертвого моря, где остается рабом, искупляя вину другого. Он достигает Иерусалима 14 Нисана, в день Пасхи, в Страстную Пятницу. Он приходит в дом, где недавно был Христос, но опаздывает и туда. И – финал: «Два ангела, которые хранили его с той минуты, как он вышел на свободу, подхватили его своими огромными крыльями, ночное небо распахнулось, просияв необозримым светом, и ангелы унесли того, кто, быв последним, вечно опаздывающим, первым причастился Святых Тайн».
Блерб на задней обложке книги утверждает, что она чем-то похожа на «Мастера и Маргариту» М. Булгакова (нет). Американские критики пишут, что эта история ясная, полная магии, игры, написанная очень хороших языком (да). Но, что еще важнее, это рождественская история, и к тому же рождественский роман, редкая птичка. Очень благостно после него. Там есть сомнительные популистские моменты, но они сглажены тем, как боль в книге преобразуется в чудо. Все отчаянно ждут революции мира — и дожидаются.
Таор, кстати, узнал рецепт рахат-лукума. А вместе с ним узнал, что Иисус сделал и сказал, какие чудеса сотворил.
Он слизнул эту слезу — это была пресная вода, первая капля воды без соли, которую он испил более чем за тридцать лет.
— Что еще он сказал? — настаивал Таор в восторженном ожидании.
— Он сказал еще: «Блаженны плачущие; ибо они утешатся».
Иван Шмелев «Рождество в Москве»
Рассказ Шмелева «Рождество в Москве» посвящен Наталии Николаевне и Ивану Александровичу Ильиным (им же посвящено «Лето Господне» Шмелева, очень редкий в литературе пример пасхального романа). Шмелев крепко дружил с семьей Ильиных, но в данном случае посвящение определила еще и тема – ностальгическая.
А не видавшие прежней России и понятия не имеют, что такое русское Рождество, как его поджидали и как встречали. У нас в Москве знамение его издалека светилось-золотилось куполом-исполином в ночи морозной – Храм Христа Спасителя. Рождество-то Христово – его праздник.
И Шмелев, и Ильины были эмигрантами. Рождество для них символизировало не только время чудес, но и прежнюю Россию, для которой, не в пример Советскому Союзу, праздник Рождества значил очень много. Естественно, что Шмелев именно через него провел мысль о возвращении Москвы, возрождении русского народа.
Другой важный момент в этом произведении – язык. Куприн писал: «Шмелев изо всех русских самый распрерусский, да еще к коренной, прирожденный Москвич, с московским говором, с московской независимостью и свободой духа». Действительно, в самом языке Шмелева есть глубокое знание и понимание точности русского языка, его красоты и силы – и этим знанием он всегда вдоволь пользовался. И даже не только русский, но московский, и не только московский, но замоскворецкий, откуда Шмелев и происходил. То, как Шмелев работает со словом, как оно пьянит в его речи, неизменно заставляет улыбаться, усиливает ощущение настоящего рождественского чуда. Он не придумал ничего выдающегося, просто запомнил свою юность. Другое дело, что это теперь (и особенно было тогда) уже неповторимо – и оттого десятикратно ценно.
Вот и канун Рождества – Сочельник. В палево-дымном небе, зеленовато-бледно, проступают рождественские звезды. Вы не знаете этих звезд российских: они поют. Сердцем можно услышать, только: поют – и славят. Синий бархат затягивает небо, на нем – звездный, хрустальный свет. Где же, Вифлеемская?.. Вот она: над Храмом Христа Спасителя.
Борис Ширяев «Рождество на Соловках»
Основной посыл рассказа Ширяева – тот же, что у Шмелева. Утраченное Рождество = утраченная жизнь. Но, в отличие от меланхоличных, смиренных шмелевских интонаций, весь текст Ширяева дышит радостью и рождественским чудом. На Соловках в келье тайком празднуют запрещенное Рождество – находят и украшают елку, переодеваются, сервируют стол (как могут), молятся.
— Ай-ай!.. Это-таки настоящее Рождество! И елка! И батюшка! И свечечки! Не хватает только детишек… Ну, и что? Будем сами себе детишками!
***
— С наступающим праздником, — поздравил нас отец Никодим. И потом совсем по-другому, по-домашнему. — Скажите на милость, даже кутью изготовили. Подлинное чудо!
***
Ликование превысило все меры. Никто из нас никогда в жизни, ни прежде, ни потом не ел такого вкусного салата, как Etoile du Nord из промерзшей картошки; рыба-фиш была подлинным кулинарным чудом, а тюленья печенка — экзотическим изыском…
***
Потом все вместе тихо пропели «Елочку», дополняя и импровизируя забытые слова, взялись за руки и покружились вокруг зажженной елки. Ведь в ту ночь мы были детьми, только детьми, каких Он звал в свое царство Духа, где нет ни эллина, ни иудея…
От того, что действие происходит на Соловках, щемяще грустно, слишком хорошо понимаются условия жизни героев там. Но само Рождество сглаживает всё: несмотря на лишения и неудачи, тяготы и боль, в мире случаются такие чудеса, которые перечеркивают всю грусть. И иногда такие чудеса можно сотворить себе самостоятельно, без всякой сверхъестественной помощи. Рождество – это еще и шаг навстречу.
***
Среди других рождественских историй порекомендую, конечно, «Новогодний подарок мадемуазель де Дусин» Анатоля Франса, «Святую ночь» Сельмы Лагерлёф, «Ваньку» Антона Чехова, «Волхвов» Ивана Бунина, «Рождество» Владимира Набокова. Делитесь в комментариях своими любимыми рождественскими историями!