Я очень люблю истории о сновидениях, своих и чужих. Не обычные клочки реальности, результат переработки дневных впечатлений, которые каждую ночь поставляет мозг, а двери в параллельный, обморочный мир. Иногда они приоткрываются.
✔️Однажды мне приснилось, что я – фиолетовый фломастер из набора «Иссык-Куль» (продавались такие при Союзе, с фотографией озера на коробке). Я была влюблена в жёлтого, которого отделяли от меня ещё семь или восемь собратьев, и очень страдала из-за своего плоского, какого-то вдовьего цвета и общей ограниченности бытия. Баклажан, фиалка, слива – вот и весь мой бесславный путь. А жизнерадостный дурачок-желток, предмет страданий, сидел себе в гнезде и был доволен.
✔️ Анна Андреевна Ахматова, уже пожилая, значительная, с буклями, стирала в моей раковине болоньевый плащ и очень жаловалась на тесноту. Я могла расспросить её о чём и о ком угодно: о Маяковском, Гумилеве, весне двадцать первого года в Петербурге, о дневниках Пунина, но только мямлила, что могу предложить хороший вместительный таз, и даже помочь не решилась.
✔️ Иногда мне показывают антиутопии, бессмысленные и страшные – без идеи, без часовых скрижалей и сомы. В одной из них привилегированное сословие разгуливало в длинных одёжках, а парии – в куцых. Я была хитрой, недоброй тёткой в коротком платье, укравшей у кого-то лошадь. Собственная противность не была для меня сюрпризом, но я испытала настоящее потрясение, когда увидела своё лицо – не помню, пруд там фигурировал или кусок зеркала, целых-то у бедноты точно не водилось. Топорная, тяжёлая, будто почтовый ящик, ряха, вместо нормального женского рта какая-то горизонтальная щель для писем. Убогая душа, чего ты хочешь, кто будет тебе рад?..
✔️ Я спросила у печального говорящего кролика: «Что вас больше всего удивляет в людях?». Он подумал и ответил: «Глупость. И то, что вы двигаете предметы передними руками. Попробуйте носом, так гораздо удобнее».
✔️ Я сижу в пустой белой комнате и ем жирную пятнадцатипроцентную сметану из стаканчика. За окном кричат. Открывается дверь, и двое мужчин (один красив, у второго лицо последнего в роду) в одинаковых замшевых курточках заводят упирающегося директора музея ***. Тот развязно, не по возрасту двигает ногами, и я понимаю, что это уже бобёр. Вырожденец вбивает в центре комнаты колышек, надевает на бобра ошейник с цепочкой и привязывает.
Курточки уходят. Бобёр нарезает вокруг колышка круги, бьёт хвостом и приговаривает: «Цветмет, мы будем воровать цветмет». Я подхожу к окну. На улице стоят с транспарантами и шариками все, с кем я когда-то работала: два издательства, три редакции, Ерлан, Полина Эдуардовна, Ира, даже радиобабушка в плюшевом жакете – и требуют повысить зарплату. А. тоже стоит и кричит. Я зову его.
«Пожалуйста, выстрели в бобра, у тебя же есть ружьё». Он возражает: «Нельзя, бобёр краснокнижный». «Ну я прошу, это обыкновенный среднерусский бобёр, и довольно агрессивный». А. пожимает плечами и уходит. Бобёр хрипит про цветмет. Пустой стаканчик, звеня, катится по полу, хотя он пластиковый и звенеть там нечему.