Восьмёрки

Мало кто помнит, но на самом деле Валентин старше брата Виталия на целых восемь лет. В этом году ему должно стукнуть шестьдесят четыре. В этом возрасте, по-хорошему, надо пригождаться не себе — детям. Быть им незаменимым и полезным каждый день — вот главный смысл на этом этапе жизни! Это нормально, правильно.

Но всё не так было у Вали.

Свой «серьёзный возраст» он встречал без семьи, без потомства. Так уж получилось.

Несмотря на устрашающие цифры, люди упорно считали Валю молодым, лет двадцать ему отнимали, словно отказывая в праве состариться бобылём и спокойно уйти без наследника. Прожитые годы спадали с него как омертвевшая кожа, громоздились рядом сухой горкой — кажется: поднеси спичку — полыхнёт и сгорит за минуту.

Но это было только внешнее.

Внутри Валя куда сильней состарился, с некоторых пор стал бояться жизни, её непредсказуемых ударов и выкрутасов. Шла она у него зловещими змеями — восьмёрками. От одного жестокого рубежа до другого. Каждые восемь лет с ним случалось какое-то ЧП, потеря здоровья, беда.

В две тысячи десятом, когда Москву затянуло дымом от горящих торфяников, его чуть не убили на совершенно безопасной, как ему казалось, работе в автотехцентре. Он тогда трудился охранником в крупном дилере. Ребята-сервисники поцарапали дорогую тачку. Хозяин машины — непростой кавказец со свитой — ворвался в офис и начал скандалить. Валя хотел его утихомирить. Получил три пули из травмата: в грудь, в ребра и в голову.

Еле выжил. В больнице, вдыхая вонючий смог, проникающий в палату сквозь мокрую марлю на окнах, смотрел на себя в зеркало: худой, весь какой-то чёрно-зелёный, бордовая рана на виске, красная дырка в солнечном сплетении: палец на фалангу можно засунуть. Почувствовал, что смерть где-то очень близко, вышла на цыпочках, но в любой момент может воротиться, а пока, считай повезло.

Он стал раскручивать годы назад — и ужаснулся. А ведь вся его жизнь из этих чертовых восьмерок состоит!

В две тысячи втором он пережил рак. В девяносто четвертом у него умерла мать, а в восемьдесят шестом в Чернобыле, получив дозу, у него на руках погибла Ленка — любовь всей его жизни. Ему было тридцать два.

И вот он уже подошёл к своим шестидесяти четырем. Восемь раз по восемь — чёртовы шахматы, как бы раньше времени не сыграть в ящик!

И вроде самому перед собой стыдно: взрослый мужик, атеист, чего он так боится? Он даже немного завидовал деревенскому брату — что тот верит. Наверняка, когда молишься, на душе становится легче, однако Валя считал, что вера в бога — только отвлечение от дел. Добро — в людях, в человеке. Помогай ближним, пока топчешь эту землю — вот цель и мерило жизни. В этом году он старался жить тише, ждал беды и надеялся, что она его минует.

Не миновала.

Потерялся Алёша, братика сын. Укатил на прииски по бурштин — так особый полесский янтарь называют — и московского гостя, фотографа Николая, с собой взял. На второй день связь с мальчиками пропала. Промучившись сутки, Валя с Виталей погрузились в старый, но безотказный Валин «Пассат» и пустились на поиски, захватив с собой верного Прометея в фургончике-прицепе: где машина не пройдёт, там конь вывезет.

И вот, спустя сорок восемь часов нашли москвича в четырёхстах километрах от деревни, в бывшей зоне отчуждения атомной станции — одного в поле возле разбитого квадроцикла, без сознания, с окровавленной головой.

История, что поведал им спасенный, едва не вызвала у них инфаркт. Если бы не успокоительное, у братика точно не выдержало бы сердце.

***

В том, что с ними приключилось страшное, Никон (так звали Николая друзья) винил только себя. Это он убедил Алёшу показать ему прииски, это он много раз подкалывал парня, мол, тот всё выдумывает, не может быть никакого янтаря в Полесье, это тебе не балтийское побережье, какой ещё янтарь в глухих лесах? На самом деле он догадывался, что Алёша не врёт, загодя откопал в Интернете с десяток ссылок, которые подтверждали, что действительно в этих местах «моют» драгоценность, и китайцы, а также польские перекупщики платят за ископаемое немалые деньги.

Интерес Никона был в том, чтобы фотографировать. Ради этого бурштина, вернее, ради исключительного материала для фотовыставки, Никон и прикатил к Алёше в деревню.

Путь до «колондайки» — так называл место назначения Алёша — занял четыре часа. Их было трое в экспедиции — Алёша, Никон и Олег, Алёшин друг из той же деревни. Перемещались на Олеговом джипе — видавшем виды «Трейлблейзере», с прицепом, заваленном одеждой, инструментами, железяками и агрегатами, из которых Алёша обещался смастерить конвейер.

Странно жаркое для октября солнце прямой наводкой било в лобовушку. После дождя дорога казалась синей, как вспухшая вена. Олег щурился и несколько раз едва не свалил машину в кювет. Справа и слева текли поля: чёрные подсолнухи, ржавые снопы сена, бурые космы ботвы.

В Овруче — последнем городе, где ловила связь — затарились провизией, прикупили спецодежду и респираторы (а Олег ещё и надыбал за полсотни баксов свинцовые жилеты в местной больничке), заправились и покатили восточнее, по направлению к Припяти — в те места, куда только черные копатели да сталкеры ходят.

***

Красноватое, в закатных лучах бугристое поле напоминало огромный песочный корж. По левую руку золотился сосновый лес. Впереди поле перерезал овраг, заросший густым орешником. Справа, метрах в ста, — горы битого кирпича в бурьяне: развалины какого-то поселка. Брошенная техника: ЗИЛ с некогда синей, а ныне выгоревшей добела на солнце кабиной, проржавевший экскаватор с навеки занесенным ковшом.

— Останови, — скомандовал Алёша.

Едва джип клюнул носом, Никон выскочил и бросился к развалинам, чтобы поймать совершенно фантастический абрикосовый свет заката.

— Никон, стой! — резко окрикнул его Олег. — Разуй глаза! Этот поселок срезали и в овраг свалили!

Тем временем Алёша уже рыскал у оврага, поворачивался на месте, сверялся с картой.

Наконец вернулся к машине.

— Глуши мотор. Тут встаём.

— Ты дурак? — округлил глаза Олег, — Лучей на грудь принять захотел?

Алеша сунул Олегу под нос радиометр.

— Гляди: можно работать.

Решили заночевать прямо в машине: так безопасней.

С вечера Алёша начал конструировать конвейер. Сбросил с прицепа тускло блестящие, покрытые маслянистой смазкой лаги; сгрузил генератор. Ползая на корточках, сноровисто разметил карандашом, где надо резать. И далее, попеременно подключая к генератору то болгарку, то дрель, принялся сверлить и кроить металл.

Ужинали у костра, подстелив под задницы свинцовые жилеты.

— Яйца целее будут, — скручивая крышку с непочатой бутылки водки, объяснил Олег. — «Запорожец» не машина, ликвидатор — не мужчина!

Наутро, встав чуть свет, за первые три часа вырыли две глубокие, больше роста Никона, траншеи — буквой «Т». Никон работал внизу — орудовал лопатой и подавал наверх тяжелые, наполненные влажным песком ведра.

Алёша то копал, то возился со своими железяками. К середине дня втроём подтащили к краю ямы Алёшино детище, напоминающее эскалатор на снегоуборочных машинах. Опустили нижнюю часть в яму. Верхнюю — двигатель с ременным приводом на вращающийся вал — установили возле края траншеи.

Алёша подволок к яме генератор, дёрнул шнурок — и агрегат затарахтел и заёрзал на месте, словно норовя зарыться в песок. Момент истины! Алёша размотал провод от движка, перекрестился:

— С Богом! — и сунул вилку в розетку.

Конструкция дёрнулась, всё в ней нервно натянулось, поехало, дребезжа; первый шок Алёшина «гусеница» выдержала, не порвалась.

— Шайтан, — перекрикивая конвейер, гаркнул Олег.

— Теперь трошки покопаем, — весело ответил Алёша и спрыгнул яму.

***

Рыли буквой «Т». Алеша с Никоном ближе к оврагу; Олег наяривал один с противоположного краю. На пересечении двух траншей гудел и лязгал конвейер, высасывая из ямы песок.

Через пару часов наткнулись на твердое — камни, железяки, продвигаться стало трудно. Яма напоминала раскоп древнего города, часть археологического лабиринта. На глубине два с половиной метра стали обваливаться стены, приходилось расчищать ходы от осыпей — дважды делать ту же работу было адски обидно.

Когда стена обрушилась в третий раз, на ребят упала фортуна. Алёша сунулся в глубь провала и стал выхватывать лопатой из пазухи большие черные-рыжие куски окаменелостей, похожие на угли, выпавшие из печи.

Это был бурштин. Много. Не зря они приехали!

Янтарь выходил из окаменелостей легко, с гулким треском, как спелый орех из скорлупы. Само то сильное движение лопатой, когда ты ею выковыриваешь орешек из рассыпчатой халвы грунта, было сладким и звонким.

Наковыряли каждый по ведру драгоценности, и решили передохнуть. Алёша вооружился ключами и стал подлаживать конвейер. Олег подвесил над углями котелок с чаем.

Что до Никона, то он, не желая терять ни минуты, поспешил с камерой в развалины. Это его и спасло. Не иначе — невидимый ангел парил над ним!

В какой-то момент Алёша снова запустил свой конвейер.

Потому-то Никон и не услышал рокот мотоциклетного мотора с поля. Лишь спустя минуту его слух наконец уловил крики. Ему хватило ума не обнаружить себя в эти первые секунды. Он перебежал в какие-то заросли, присел за лентой старого фундамента, выглянул.

Двое в камуфляже, с автоматами, орали у ямы, нацелив стволы на Алёшу и Олега. Рядом — чёрный квадроцикл, похожий на гигантского жука. У Никона от ужаса образовался резкий аптечный вкус во рту. Он почти не слышал слов, впрочем, было ясно и без них. Нагрянувшие шмонали Алёшу и Олега, обыскивали джип, прицеп. Ребята замерли с поднятыми руками, а эти гады перетряхивали вещи, видимо, в поисках денег и янтаря.

«Только не спорь, — мысленно обратился Никон к Алёше, помня его резкий нрав, — Отдайте всё, и пусть едут себе…» Не помогло. Случилось то, чего Никон больше всего боялся. Алёша, видимо, не выдержав унижения, попёр на налётчиков с матюгами. Недолго думая, ближайший из бандитов подшагнул к нему и ударил прикладом в лицо — Алёша схватился за нос и упал.

В этот же момент Олег вытянул вверх руку, зажав что-то в кулаке, и бешено заорал: «Взорву на хер!» В следующую секунду один из ублюдков шустро вскинул автомат и дал очередь — прямо Олегу в руку, ту самую. Господи… От выстрелов рука будто укоротилась! Как завороженный Олег смотрел то на руку, то себе под ноги. И вдруг прыгнул животом на землю.

Раздался хлопок. Олега подкинуло. Никона мгновенно прошиб пот. Граната!

Он застыл, словно прилип к земле, и не мог ни вздохнуть, ни пошевелиться.

Чтобы не потерять сознание, он несколько раз до хруста в челюсти, открыл и закрыл рот, снова уставился на яму.

Там двое вскочили, подбежали к недвижному телу, перевернули его пинками, обшарили карманы, столкнули в яму.

Пока один держал Алешу под прицелом, другой шустро обошёл поляну: собрал вещи — рюкзаки, ведра с янтарём. Всё это закинул на заднее сиденье «Трейлблейзера». Затем залез в джип, на водительское место и, кажется, завёл мотор.

Первый схватил Алёшу за шкирку, рывком заставил подняться, усадил-затолкал в джип. Сам сел сзади, захлопнул дверь. Внедорожник проехал по дуге вокруг оврага и ушёл в поле.

***

Ночь прошла в глубине развалин: тяжёлый, как в лихорадке, сон на разостланном брезенте, в спальнике, под плащом-палаткой. А перед этим — «похороны» Олега. Никон скинул труп в яму и лопатой обвалил песочные стены, чтобы тело не обнаружили дикие звери.

…Его разбудили голоса. Убегать было поздно. С минуту он прислушивался, не высовывал носа, молился.

Всё же не выдержал, беззвучно, ящеркой, выбрался из спальника, подполз к фундаментной ленте, выглянул.

Возле прицепа тёмным пятном громоздился «Трейлблейзер» Олега. Трое с автоматами обшаривали местность. Значит, знают, что был третий. Видать, допрашивали Алёшу.

Если начнут прочёсывать развалины, Никону конец.

И вот уже трое забежали на «первую линию» развалин, лазают по кирпичным кучам, раздвигали заросли. Никон — в десятке метров от них. Слышит, как скрипят и скрежещут их шаги.

— Надо с собакой, — раздалось совсем близко, — Без собаки как его найдёшь!

Когда Никон бежал, было ощущение, что он оставляет на траве, на кустах, на ветках розовые, сладкие как сахарная вата куски себя; он весь как бы превратился в приманку, и, топая по цепкой, словно живой, дороге, продираясь сквозь прочную, как веревки, траву, он оставался всюду — пышной розовой пеной на этих ветках, на этой траве.

Он выбрался на большую поляну, перековылял её и упал без сил меж двух торчащих корней большого дуба, привалился к дереву спиной. Получилось очень удобное «кресло» — прямо как в московском VIP-кинотеатре.

Он вспомнил, как они с Машей ходили в кино в те редкие вечера, когда им удавалось перепоручить детей бабушкам и дедушкам. О, это было абсолютное счастье! Вырваться вдвоём, провести вместе странный, словно украденный у других вечер; разглядывать друг друга в «приличном» виде; выпивать в баре кинотеатра, наблюдать за людьми, похохатывать, флиртовать — кто бы мог подумать! — со своей законной половиной.

Издалека, еле различимо, послышался мотоциклетный треск. Кто-то истошно газовал на квадрике. А вот и лай собаки, кто бы мог сомневаться; ну, всё...

Вдруг стало совсем тихо — кажется, справа заглушили двигатель, сошли с дороги, подбираются. Собака тоже перестала брехать, наверное, прилепилась к свежему следу. Пошли последние секунды прежней, такой щедрой, такой мучительно прекрасной жизни. Он ещё раз быстро подумал о родной строгой Маше, о Сашке с Дарьей, для которых слово «папа», что бы ни стряслось, будет навсегда связано с ним, Никоном…

А дальше случились нечто непредвиденное. Кустарник на противоположном краю поляны расступился, и из него стали выходить очень странные обитатели леса — невысокие и крепкие лошадки с лихими гривами-«хайерами» и волосатыми мускулистыми ногами. Лошади Пржвальского!

Они косились на Никона с боязливым любопытством и топтались в нерешительности. Целый небольшой табун — голов тридцать. Все — мускулистые, кряжистые. Они напоминали сборную самбистов, собравшуюся на соревнования.

Поводили ушами в страшную для Никона сторону. Оглядывались на вожака — крупного, с бычьей грудью и огромными копытами. Никон сразу его заметил — тот держался обособленно. Главный «самбист» взвешивал ситуацию, раздувал ноздри, переводил тревожные взгляды с Никона на лес и обратно. В гриве у него что-то алело — то ли пряди изваляны в краске, то ли ленты запутались…

«Красный» — тут же мысленно нарёк его Никон.

В следующий миг из подлеска, ломая ветки, выскочила кавказская овчарка. Понеслась на Никона, молотя лапами по лиственному насту, будто это бьёт град.

Холод и слабость мгновенно разлились по телу. Никон встал на четвереньки и поднял перед собой дрожащие руки, защищая лицо.

Первый бросок он отразил — собака кувыркнулась, взлохматив палые листья, и через мгновение снова прыгнула, повернув башку так, чтобы поудобнее ухватить горло. Положила Никона на лопатки и попыталась пролезть к шее — и вот тогда перед самым лицом Никона возникла мощная, как шерстяной валун, морда Красного.

Она протиснулась между Никоном и собакой, — и пёс, чавкнув, отлетел на несколько метров, как подбитый мясной вертолёт. Шмякнулся оземь, и его в мгновение ока лошадки.

Одна из них повернулась к собаке крупом, прянула головой, и почти незаметно выстрелила ногой. Собака тонко заплакала в небо, так, что все молодые деревца тихонько дрогнули, почувствовав боль живого существа.

Ещё две лошади сделали то же самое, едва различимое глазом — одна за другой. Разбитое тело собаки мотало по кругу, пока оно не перестало жить. Сначала оно скулило и таскало ноги, а теперь лежало бездыханной горкой — всё, что осталось от бедной овчарки.

***

На поляну выскочили двое. Они не видели Никона за лошадьми, а он их — видел. В одном из парней Никон узнал того типа, что стрелял в Олега, перед тем как взорвалась граната.

Пришедшие не боялись лошадей — расталкивали их, звонко шлёпали ладонями по крупам, пихали берцами. В итоге им удалось протиснуться сквозь табун, и они обнаружили своего пса.

— Они затоптали его! — крикнул один.

Другой быстро оглядел лошадей, словно выбирая самого лучшего скакуна для себя, увидел Красного — шустро вскинул автомат, прицелился и пустил ему очередь в голову.

У Красного провалился лоб, с загривка полетела шерсть.

Передние ноги подкосились, и он повалился на бок, с треском ломая под собой валежник.

Лошади шумно бросились в стороны, выворачивая копытами черные комья земли. Но почти сразу, не сделав и двух-трёх прыжков, пошли в разворот, набрали скорость и понеслись по краю поляны как по арене, напролом, сокрушая кусты и сухостой.

Они летели в этом страшном головокружительном беге, и у Никона, наблюдающего этот коневорот, кружилась голова от мелькавших ног, пролетающих спин, каменных копыт, движимых огненными жилами; они проносились совсем рядом: ещё чуть-чуть — и его втопчут, вотрут в грязь.

В какой-то момент они оторвались от земли и поплыли, со всё возрастающей скоростью,с застывшим равнодушием в миндалевидных глазах, они словно превратились во вращающиеся барельефы.

Изнутри хоровода хлестнули выстрелы — лошади не нарушили строй. Только одна справа соскочила с круга, точно камень, пущенный из пращи, с шумом врезалась в кустарник.

Ещё одна разбилась, как спелый гранат, о красный ствол дерева.

Внезапно одна глыба отделилась от остальных. Секунда — и она наплыла на человека; он пропал под ней, что есть силы распахнув рот, как на картине Мунка, трагически взмахнув руками.

Через считанные секунды второго постигла та же участь. Лошади сбили его с ног и изломали, и живого затоптали в пяти метрах от Никона. Они бегали по несчастному, пока мозги его не смешались с чёрной, глянцевитой грязью. Скоро всё было кончено. Лошади замедлили бег, пошли по кругу, как спортсмены после хорошей тренировки.

У Никона тряслись руки. С кистей на землю капала кровь, казалось — он держит разорванный пакет морса.

Он обтер руки каким-то лопухом, поднялся на ноги и подошёл к первому убитому — тот был целее и чище.

Никон раздел убитого, содрал с него тельняшку, зубами и пальцами разорвал её на полосы. Обстоятельно, не допуская прогалков, забинтовал кисти рук обрывками тельняшки.

В кармане куртки убитого нашёл телефон, обрадовался и тут же хотел позвонить Маше, но не смог его разблокировать: требовалось ввести пароль. Он вернул бесполезный предмет трупу.

Надо осмотреть второго. Преодолевая рвотные спазмы, он подошёл к телу с размозженной головой. Он заставил себя залезть в карманы военных штанов. Удача! Ключи с эмблемой Yamaha.

Никон посмотрел на небо и прошептал: спасибо. Окинул последним взглядом поляну, помахал на прощание притихшим лошадкам и полез сквозь кусты к дороге.

Там его ждал уже знакомый по «яме» квадроцикл.

Квадрик рвался, тащил, как нетерпеливое животное.

Никон изо всех сил вцепился в руль перебинтованными руками, стараясь не переборщить с гашеткой, чтобы не слетела цепь. На бело-синих полосах тельняшки выступили красные, как от давленой клюквы, пятна. Раны на кистях начали болеть; боль пришла с большой задержкой, но как шумно, как требовательно!

У него был план держаться пути, по которому они пробирались сюда на джипе, но — странное дело — никаких следов джипа тут не наблюдалось. Это была какая-то другая дорога, куда она ведет — он не знал.

Трудная, монотонная езда притупила внимание. Раненые кисти едва удерживали руль. Рукоятки квадроцикла превратились в стальные прутья, который кто-то большой хотел вырвать, вращая и дергая что есть силы. Борясь с этим невидимым соперником, Никон стал засыпать. Пару раз ловил себя на том, что отключается и его ведёт в сторону — на твердый частый лес.

Два раза он отворачивал руль — на третий везение кончилось, он налетел левым колесом на что-то большое, непримиримое.

В момент удара он уже спал, — сон озарила яркая вспышка, двинул гром, и на Никона рухнули каменные своды, будто в тихом храме рванули бомбу.

***

Нашли Николая по великой случайности. Родился в рубашке, не иначе. Валялся, стонал в траве с разбитой головой на краю поля и леса; рядом — изувеченный квадроцикл с неестественно вывернутым рулем и торчащими вкривь и вкось колесами. Увидев Валю тот принял его за отца: стал твердить: «папа, папа...» — а потом сразу отключился.

Они кое-как обработали москвичу раны: слава богу, вроде ничего серьёзного; перебинтовали голову. Всё это время он был в отрубе. Брат не мог терпеть, бегал по поляне с посеревшим лицом, ломал руки, наконец не выдержал — растолкал.

На сей раз москвич, кажется, их узнал, и в глазах установилась ясность, а вместе с ней — безнадёга, отчаяние. Долго не мог связать слова — глотал кипяток из термоса, и так его колотило — не мог поймать губами кружку. Виталя схватил его за грудки, стал трясти: «Говори! Твою ж мать». Валя вырвал у парня кружку, выплеснул воду и налил туда водки — на палец. Москвич водку проглотил и его чуть отпустило. Прокашлялся, вытер слезы и стал рассказывать. И, пока говорил, Вале постоянно хотелось сглотнуть, как будто это рядом с ним, а не в рассказе москвича, шарахнула граната.

Валя глянул на Виталю — тот закрыл лицо руками, и тогда Валя только понял, что нет, он это не нафантазировал, это всё на самом деле. Валя хотел защитить брата, но не знал, как. Валя сел напротив и взял его за плечи, стал уговаривать, что Алёша — живой, ведь вот, Николай же видел, что Алёша остался цел, его просто взяли в плен, увезли куда-то. Значит, они его найдут и вытащат. Надрывать своё сердце сейчас — самое плохое, что можно придумать. Каждая минута на счету.

— Давай соберись! — приказал он москвичу, — Твоя лошадиная поляна далеко отсюда?

Выдвинулись ночью, чтобы на рассвете найти затоптанных бандитов. Верилось с трудом, но, с другой стороны, зачем москвичу врать? Внимательно осмотреть одежду, карманы — в карманах могут быть телефоны, на рукавах шевроны. Ну и важное: оружие. Хотя бы одним стволом разжиться. Так, на всякий…

Двигались быстро — первым бежал Валя, за ним метрах в десяти ступал Валин конь Прометей, ловя в темноте предупредительные жесты хозяина; у коня на спине — Виталя с москвичом и весь их скарб.

Решили спасать Алёшу нахрапом, пока горячо. Напасть на след тех, кто его похитил, найти их логово, явиться к ним с белым флагом, вступить в переговоры, а уж там как пойдёт.

У Витали есть деньги, и у Вали кое-что имеется, а если не хватит — всем миром соберут! Совершенно точно этим молодчикам нужны доллары. Все, кто орудует нынче в бандах, до зелени жадны. Наверняка и Алешу захватили, чтобы получить куш.

Светало. Обширная, похожая на манеж, поляна была затоплена ледяным паром.

— Здесь! — шепотом сказал москвич.

— Виталя, стой тут, держи Прометея, — скомандовал Валя и вошёл в озеро-молоко.

Шагал осторожно, оскальзываясь на распаханной грязи, опасаясь наступить на чью-нибудь руку или лицо. На миг вспомнил себя пацаном — как с батей рыбачил, босой переходил речушку по илистому дну и хотелось визжать от жути.

— Ну, где? — тихо спросил Валя, обернувшись через плечо.

— Не понимаю... Тут был... Может, звери утащили? Не верите?!

Побежал куда-то, вернулся, потянул Валю за рукав.

Перед ними из тумана вырос труп лошади с растопыренными ногами.

— Видите? — прошептал москвич, — Там следы должны быть, — он кивком указал на противоположный край «арены».

Никон взял у Вали фонарь, наклонился и стал пристально смотреть себе под ноги.

— Сюда!

Он указывал пальцем прямо на грязь, другой рукой зажимая рот.

— Что это? — нахмурился Валя.

В черной каше под ногами он увидел какие-то камушки с прилипшим волосом.

Осколки черепа?

Вале аж подурнело, хоть он и многое в жизни повидал.

— А вот и следы, — хрипло сказал Никон, — тело тащили! Видите колею? Во-о-н туда...

Валя выхватил фонарь у Никона и сделал несколько шагов, приклеившись взглядом к длинному следу, уводящему в гущу кустарника.

Вдруг там отчётливо хрустнули ветки, и кто-то пошевелился и протяжно вздохнул: «Ай-ай».

В следующую секунду в зарослях мелькнули две белые тени. Прыгнули в разные стороны, с треском пропали в чаще. Вале показалось — два гигантских, ростом с человека, зайца.

Валя почувствовал остро-солёный вкус во рту — как будто раскусил сгоревшую головку спички.

Припал на толчковую правую, сжался.

— Виталя, Коля, ждать меня здесь! — гаркнул.

А потом он начал не бежать, нет — быстро, грубо, через голову, надевать на себя весь этот лес; протаскивать себя сквозь него как сквозь многослойную одежду; податливый лабиринт, тоннель, где от страшной скорости стены сливаются в полосы. Гнался за ближайшим, который ушёл вправо.

Валя думал, что настигнет сразу — не тут-то было. Цель возникала то в одном месте, то в другом. Валю запутывали. Отовсюду хрустели ветками, ойкали, аукали, ухали. Он выбирал направление, повинуясь какому-то смутному чувству, толкавшемуся в мозжечке.

В какой-то момент перед ним образовался овраг, и внизу Валя увидал человека, запутавшегося в осоке. Секунда — и Валя обрушился на него сверху, взял шею в замок, заставил хрипеть.

Перевернул, упёр затылком в поваленный ствол.

Перед ним задыхался долговязый короткостриженый, с острым как плавник, кадыком старый человек в белой косоворотке.

Валя выхватил тесак, болтавшийся на поясе, замахнулся и ударил рядом с волосатым ухом. Мокрое дерево цепко схватило нож, но Валя выдернул и ударил снова.

— Не вбивай, — попросил человек.

— Говори — кто? Откуда? Что делал там?

— Местный я...

— Какой ещё местный? Тут местных нет!

— Самосёл!

— Где твоя деревня?

Не говорит. Хриплое дыхание. Выпученные глаза.

— Кто тот второй?

Истязаемый молчал.

— Тоби навищо знати! Не твоё дело!

Валя внимательно осмотрел лезвие тесака: не зазубрилось ли.

— Отпусти его, добрый человек!

Валя подпрыгнул, как кошка, и тут же, не раздумывая, атаковал говорившего, скрутил, уложил рядом. И вот тут ему стало крепко не по себе. Два деда, как две капли воды похожие друг на друга, лежали подле друг друга, как сиамские близнецы. Даже одеты одинаково: брюки, белая рубаха с поясом, сапоги.

— Брат мой!.. Вместе живём, — елейным голосом объяснил второй.

— Что делали в лесу? — прорычал Валя.

— Хоронили, — откликнулся старикан. — Двое там... Мертвые. Вчора стрыляли... Мы слышали! Пошли посмотреть. А там два мертвяка. Взяли лопаты — пошли закапывать. Нехорошо так оставлять... Не по-христиански...

— Пойдёте со мной, — решил Валя. — А ну живо ведите обратно на поляну.

***

— По порядку. Сначала ты, потом он... Фамилия, имя, год рождения.

— Никончук, Павел Александрович, пятьдесят пятого года.

— Так! Теперь ты.

Допрос проходил в приземистой избе, на краю заброшенной деревни на берегу извилистой реки.

За бревенчатой стеной избы, где-то внизу, шумела вода.

Пахло сыростью, старой одеждой, дымом.

Дед, которого звали Павлом, жался к стене через стол от Вали, сложив руки на коленях, как преступник на суде.

Второй старикан возился на корточках возле печи и, в отличие от брата, никаких прав за Валей не признавал.

Рядом на чурбаке покоилась обезглавленная им курица: с красного обрубка капало на пол.

Виталя с москвичом расположились на кровати у другой стены.

— Брат, Никончук, Семён Александрович, год пятьдесят пятый, близнецы мы, — простодушно отвечал Павел.

— Стоп. Как пятьдесят пятый? — вскинулся дядя Валя, — Я с пятьдесят четвертого! Хотите сказать — я старше вас? Смеетесь, что ли?!

— Так и есть! Или дуже старые, а? — подмигнул дед. — Ты не смотри на наши морщины. Мы ещё всем молодым прикурить дадим. Здесь земля такая — снаружи сморщивает, а внутри силу даёт. Волшебная!

— Дураки. Никакая не волшебная. Заражённая, — назидательно проговорил Валя, — жить тут вообще-то нельзя.

Старики переглянулись и, противно икая, рассмеялись.

— Чем заражена-то?

— Чем-чем... Радионуклидами.

— А ты их видел, нуклиды эти, Валентин?

— Никуда отсель не уйдём! Выгоните — всё равно вернёмся, — с вызовом сказал Семён, злобно шуруя кочергой в топке.

— Кем вам приходятся те двое, которых вы хоронили? — резко спросил Валя.

— Так никем! Мы их знать не знаем! — всплеснул руками Павел.

— То есть нашли два трупа, в милицию не заявили, сразу закапывать, и пусть их черви жрут, так?

— Ничё мы не знаем, — пробормотал Семён от печи.

В следующий миг Валя вскочил со скамейки, схватил с чурбака куриную тушу и разодрал её с хрустом пополам.

— От-тебе! — он швырнул кусок курицы в Семёна — тот увернулся, не удержал равновесие и упал возле печки, прикрыв голову руками. Вторую половину Валя сунул в нос Павлу, схватив его за шею.

— От! Нюхал?! Чем пахнет? На тебе эта кровь будет, на вас двоих... старых п…сах!.. Вы чего отпираетесь, а?! Вам на тот свет скоро, хотите грех на себя взять?! Иконы у них висят... Молятся они... Мальчик у нас пропал… Его сын, — он указал пальцем на Виталия, — а мой племянник. Пошёл в поход в эти места и исчез. Третий день никаких вестей. Этот парнишка — самый одаренный хлопец на земле, инженер от бога, Микеланджело, едрить вашу мать! Он стоит тысяч таких, как вы. Отвечать! Кто тут власть в этих местах?

— Как он пропал? Зачем врёшь? — покачал головой Семён.

— Кто врёт? Это я вру?! Да я тебя щас...

— Враньё про поход! — упрямо крикнул ему в лицо старик.

— А-ай, Валя, ну что ты муть наводишь! — Виталя, который до сих пор молчал, закачался как ванька-встанька на кровати. — Алёша пришёл сюда по бурштин с дружком... Коля вот был с ними... — Виталий конвульсивно махнул рукой в сторону москвича, — Дружка Алёшиного убили. Алёшу с собой увели. Отцы! — Виталя порывисто вскочил с кровати, воздел руки над головой, — Помогите! Подскажите, где мне сына искать. Господом богом вас умоляю! Что нужно — говорите. Грошей? Так у меня есть. Все отдам! — Он грохнулся на колени, сложил ладони в молитвенном жесте, «побежал» коленями по полу к сидящему у стены Павлу, схватил его руку, прижал к своей груди.

— Государства тут нет, — вдруг отчётливо произнёс Семён. — Власть тут неофициальная, а порядки — жестокие. Вам ничё знать не положено. Сами поедем и спросим. А вы тут будете ждать, пока мы не вернёмся.

— Один из вас останется с нами, — решил Валя.

— Нет. — Семён выставил костлявую ладонь как заслон, — Поедем вдвоём. Или так, или никак.

После обеда деды уплыли вверх по реке на моторной лодке, обещали вернуться до темноты.

Не факт, что не назвездели, но почему-то Валя верил им.

Нестерпимо хотелось спать. После ухода самоселов на всех напал сонный морок. И Виталя, и москвич зевали, а когда ловили взгляды друг друга — пытались сдерживаться, смешно напрягая физиономии.

И вроде понимал Валя, что надо готовиться к нападению — изучить деревню, отыскать все дороги и тропки, по которым может подойти враг, но голову заволокло сладким туманом, хотелось рухнуть, где стоял, и захлопнуть зенки.

Едва волоча ноги, Валя побрел в избу. Напился воды из жестяного бака. Сел на лавку, опустил голову на стол, смежил веки на миг — и сам не заметил, как отключился.

…Дернулся всем телом, поднялся на лавке.

Рядом, на полу, храпел Виталя. В глубине избы на неразобранной кровати дрых москвич.

Пусть поспят ещё чуток, а он пока осмотрится.

Над водой ползли рваные тучи; река, подернутая крупной рябью, напоминала стиральную доску. Холодный ветер шатал деревья.

Валя решил пробежаться. Он обнаружил, что деревня не везде окружена лесом. На востоке, вверх по течению, в полукилометре от жилища самосёлов, между рекой и лесом поместился круглый луг.

Сквозь этот луг к деревне прямой ковровой дорожкой катился шлях. Колея на нём была разъезжена, виднелись следы протекторов. Валя не стал долго думать — повернул обратно.

Ай да дедушки. Тоже мне отшельники! Путь-то к их святой обители вполне себе комфортабельный.

Он вспомнил, как Семён, прежде чем уплыть, наказал, чтоб они не шлялись по деревне: видать, не хотел, чтобы они обнаружили эту дорогу.

«Разбудить ребят, — соображал Валя на бегу, перепрыгивая через плетни, какие-то кучи, заросшие травой, завалы из бревен, — Одного оставить следить за рекой. Двоих — за дорогой».

Валя помчался обратно.

***

— Э-э-эй!.. — тишина, — Э-ге-ге-ей!..

Кричали, кажется, с реки. Никон вскочил с кровати и встал посреди избы, как пьяный, не понимая, что нужно делать. Только что на улицу выбежал Виталий. Открытая дверь покачивалась на петлях.

Никон шагнул за ним следом, прихватив автомат. Виталий замер на песке у самой воды, всматривался вдаль.

Справа, в сотне метров, виднелась моторная лодка с самоселами.

— Павел! Семён! — крикнул Виталий, — Что вы там орете?! Не слышно.

Расстояние сократилось вполовину.

— Тикайте, — донеслось с лодки.

— Что? — растерянно пробормотал Виталий, оглянувшись на Никона, — Что они там говорят? — глаза его испуганно моргали.

— Уходите в лес! — крикнули с лодки.

— Как «уходите»? — переспросил Виталий как бы сам себя. И громко: — Нет-нет, плывите сюда!

Одна из фигурок на лодке присела и стала дергать шнурок на корме.

Лодка затарахтела, развернулась и поднялась выше по течению, после чего движок заглушили, и лодку снова медленно потянуло к избе.

— Уходите, пока целы! — повторили с лодки, — Не уйдёте — вас всех перебьют.

— Что с заложником? — крикнул Никон. И сам удивился, что так назвал Алёшу.

На лодке молчали с минуту.

— Живой! — донеслось наконец.

— Где он? Как его забрать?

— Никак! Сам вернётся, бог даст.

До лодки оставалось метров тридцать. Самоселы снова завели мотор, и лодка, развернувшись, отползла на полсотни метров вверх.

«Автомата, что ли, боятся?» — не понимал Никон, сжимая потными ладонями холодный ствол.

— Что тут?

За их спинами вырос Валя.

Виталий оглянулся и сморщил лицо в плаксивой гримасе:

— Валя, что нам делать? Скажи, а? Миленький, придумай что-нибудь...

— За вами придут, так и знайте! Близится ваша смерть. Тикайте, зайцы! — донеслось с лодки.

— Значит, так, братки, — Валя взял за локти Виталия и Никона, повернул к себе, — Бегёте туда, — он махнул куда-то за поворот реки, — Там к деревне подходит дорога. Будете следить, чтобы никто сюда не нагрянул. На горке хорошая позиция. Видимость километра три. Если что, мухой обратно, успеем отойти в лес. Усекли?

Никон с Виталием выскочили на открытое место, и увидели перед собой тёмно-зеленый луг — круглый, будто очерченный циркулем. Границами круга служили: слева — река, справа — лес, а посередине волной шла грунтовка.

И по той дороге, подпрыгивая на кочках, неслась машина.

Пасмурное небо в эти несчастные минуты расступилось. Лобовое стекло джипа сверкало солнцем, как осколок бутылки в траве.

Они упали ничком и отползли к обочине, залегли за валявшееся бревно. Лицо заливало жаром, казалось — солнце наставило на него большое увеличительное стекло и весь он распухает вслед за своим лицом, надувается, как какой-то рекламный человек-шар.

Рядом било крупной дрожью Виталия.

— Коля, выходим! — куда-то в самую землю шептал он, — Не надо так лежать... Увидят — пропадём мы.

Он упёр локти в землю и начал подниматься. Никон размашистым движением пловца поймал его голову и пригнул обратно к земле.

— Лежи, Виталий, ради бога... Замолчи и молись...

Виталий дрожал; под его кожей на шее, на спине ходуном ходили большие, как у кита, пласты жира и мускулов.

— Коля, брось автомат, — вдруг резко потребовал крестьянин. — И зачем ты только его зарядил?!.. Сними рожок и выкинь подальше!

Никон схватил автомат и стал лихорадочно отсоединять рожок.

Уазик нырнул в низину, и на несколько секунд они потеряли его из виду. Никон встал на четвереньки, раскрутил за ремень над головой и зашвырнул так далеко, как мог. Вышло неуклюже. Автомат шлепнулся в десяти шагах на открытом месте.

Виталий взвыл, как подстреленный, пополз за ним на четвереньках.

Он успел сцапать автомат и вжаться в землю, уместив грузное тело за метелкой порея, когда джип выскочил из низины и помчался прямо на них.

Под капотом у «козлика» огненно ревело, казалось, там работает жуткий пылесос, засасывающий мир тонкой макарониной в свою утробу.

Джип был рогатый, как сам дьявол: на крыше красовались какие-то бивни, а из одного окошка торчала пика с крюком наподобие пожарного багра. Круглые пухлые локти, как белые калачи, скакали на дверных бортиках.

И всё же Никон не ожидал, что Виталий так испугается.

Оглянувшись, он видел его большую спину, ходившую ходуном. Никону стало неловко за него: Виталий совсем не умел держать себя в руках. Никон полагал, что даже смертельную опасность следует встречать с достоинством — как Роберт Джордан в романе «По ком звонит колокол».

Когда джип был в паре десятков метров, Никон снова оглянулся.

Виталий перестал елозить, лежал неподвижно и смотрел в прицел.

Никон очень удивился этому. Он хотел открыть рот, но не успел.

Автомат в руках пожилого крестьянина начал трястись и стрекотать.

Никон испуганно проследил за машиной. Лобовое стекло джипа расцвело белыми цветами. Уазик утянуло вбок, он резко потерял скорость, выкатился на поле и застыл, раскорячившись на кочках.

А к нему уже бежал Виталий с искаженным злобой лицом.

Он быстро перебирал ногами, словно земля под ним была горячей. Обежал машину, засовывая автомат то в одно, то в другое окно: бах! Бах! Та-дах! Бах!

— Вон как вам щас! От-так... Коля, не иди!.. Тебе не надо глядеть...

Никон на трясущихся ногах приближался к уазику.

В машине громко стонали. Никон не мог терпеть эти стоны, зажал уши.

Похоже, у Виталия кончились патроны. Он встал на подножку джипа и с размаху сунул внутрь машины штык-нож.

Так, наверно, он режет свиней к празднику, вскользь подумалось Никону.

«Пылесос» под капотом заглох. В колесных арках громко щелкало: это остывали тормоза.

Три тела заканчивали жить в салоне уазика. Рука, торчавшая из пассажирского окна — та самая, что минуту назад держала пику — внезапно дернулась, уползла внутрь, как мурена в нору. На заднем сиденье затянутые в камуфляж бедра шевелились, как будто в последнем усилии продолжить род.

На земле, у заднего колеса, блестела тонкая сабля с желтой костяной рукояткой. Никон наклонился, подобрал оружие, примерил к руке.

Острющая, в мелких росчерках заточки. И кажется — так и хочет впиться в чью-нибудь кость. А ведь могла бы рассечь тебе череп, подумал Никон с содроганием.

Виталий сидел на земле, обхватив колени руками и спрятав между ног лицо. Только что он сорвал свой нательный крестик. Хотел выбросить, но, видно, рука не поднялась. Обмотал ниточку с распятием вокруг кисти, сел и замер, глядя в точку.

Наконец он поднялся, подошёл к Никону.

— Коля, посмотри, получится завязать? — он приложил веревочку к шее и отвернулся, наклонив голову, — Сам не могу.

***

— Не пристанете к берегу — дом подожгу, — сложив ладони рупором объявил Валя.

Отбежал к поленнице, подобрал кусок бересты, «прикурил» его зажигалкой. Заметалась на ветру густая черная змея, сладко завоняло дёгтем. Он подсунул пылающую, как факел, бересту под сухую дровницу у сарая.

Бог с ним, с сараем. До старых г…нов, может, дойдёт, что он не шутит.

Жирный дым закрутился, как чёрные волосы, заплясал на ветру. Пламя объяло тощую дровницу, заревело в прогалках, скорчило старый полиэтилен.

За спиной Вали громко заржал Прометей. Валя шагнул к испуганному коню, погладил его:

— Метка! Чего ты? Всё будет хорошо!

Он проверил, хорошо ли конь привязан: хорошо.

Затарахтела лодка. Самосёлы пристали к берегу. Отсветы пожара плясали на их испуганных физиономиях.

Валя выволок предателей из лодки, усадил на кучу угля, связал обоим верёвкой из пеньки руки и ноги. Выхватил из огня головню, поднёс к лицам дедов.

— Где хлопец? Как его найти? Избу спалю, если будете мне врать, уроды!

Валя не выдержал, ударил старика по лицу. Кажется, это был Семён.

— Ничего-о, — сплюнув кровь, пробормотал дед, — Потолкуют с тобой скоро. А пока можешь мордовать, коли охота.

— Дом сожгу. Прямо сейчас, идиот!

Валя быстрыми шагами направился к избе, сжимая в руке пылающую головню.

— Хлопца вашего не отдадут! — донеслось в спину. — Живой — и то скажи спасибо! Будет справно работать — глядишь, не подохнет, гражданином станет. А вам за то, что людей побили, одна награда — смерть! Государь такое не прощает.

— Какой ещё государь? — повернулся Валя, остановившись на полпути, — Где он сидит? Я найду его и зашибу как соплю.

— Тебя, мил-человек, самого зашибут. Царь наш строгий, но справедливый. И государство построил сильное, всей бы стране такого государя!

— Банда отморозков — это государство?

— И еще какое, — спокойно возразил Павел. — Порядку здесь больше, чем у батьки белорусского. Своя экономика, промышленность, сельское хозяйство! И власть у нас не для наживы — для народа. И всяк работает, всяк при деле, никто не ездит побираться в Россию, и женщины в Европу шкурами не ездиют...

— Хорош балаболить, — перебил Валя, — чем ваш царь-Кретин промышляет? Торгует людьми? Наркотой? Оружием?

— Зачем же оружием, тут все бурштин копают!

— И Алёшу заставят копать? — спросил Валя. — Ах вы уроды... Тут же нельзя. Тут все заражено радиацией! Значит, так. Пойдёте с нами. А если откажетесь...

Со стороны дороги прилетел треск автомата.

Валя осекся на полуслове.

— Всё! Смерть твоя пришла, — прокряхтел Семен, — Говорили: тикайте. Теперь попляшете, дурилки картонные!

Бах! Бах! Та-дах! Бах! Ещё несколько одиночных.

Внутри у Вали всё оборвалось.

Неужели поздно?

Он подлетел к коню. Нет... Слишком удобная мишень — он верхом на Прометее. Он пойдёт один.

— Жди меня здесь, Метка... Родной!

***

Валя вынесся к ним, когда всё уже было кончено. Немая сцена: икающий от шока Виталий, Никон с саблей и рядом — изрешеченный уазик с тремя мертвецами. Валя несколько раз обошёл джип.

— Кто стрелял? — Валя взял брата за плечи, заглянул в глаза, — Виталя, ты?

Тот только икнул в ответ.

— Ну даёшь, младшой...Так, вертаемся быстрее... — он оглушительно треснул в ладоши, — С этими, — он кивнул на уазик, — потом решим. Там эти сучьи хвосты... старцы, ждут! Теперь уж с них спросим, не отвертятся.

Прямо по курсу над верхушками деревьев вырастал столб дыма.

Скоро они оказались у сгоревшего сарая. Дом, однако, был цел, до него не дошло. Валя что-то пробормотал себе под нос. Никон сперва не расслышал.

— Куда он делся? — воскликнул Валя. Он подбежал к избе, — Вот тут я его привязал... Метка! Ме-е-тка! — встревоженно заозирался он.

Крыльцо было разрушено, толстые жерди валялись повсюду. Навес над входной дверью рухнул.

Всюду были разбросаны обгоревшие доски, головешки, земля выпачкана сажей.

Может, в сарае что-то взорвалось? Жирный чёрный след тянулся по земле от дымящегося сарая к избе, от избы к воде.

— Что тут, черт возьми, подеялось? — растерянно спросил Валя, замерев возле кучи угля.

Никон поспешил к нему.

Самоселы, как два размотанных, опустошенных мешка, валялись возле угольной горки.

Один лежал на боку, головой к реке, ногами к сгоревшему сараю, другой — в десяти шагах от него, зачем-то накрывшись перевернутой тачкой.

Никон склонился над ним, отбросил в сторону тачку.

Лицо и шея трупа являли собой один большой кровоподтёк, гигантскую сливу, извалянную в песке и саже.

Кожа всюду была исколота, как будто по ней прошлись строительным степлером; дырки усеивали лицо, губы, шею, кисти рук, предплечья, уши.

Острый подбородок был вздернут к небу, рот — растворен, и в нем, меж рядов зубов, втискивался, как губка, разбухший лиловый язык.

Вдруг что-то другое привлекло внимание Никона.

И он, и Валя, и Виталий безотрывно смотрели в сторону реки.

Там, в воде, возле берега, виднелось что-то, какая-то мерзкая куча.

В первый момент Никону показалось, что из земли лезет черная паста — лезет и оседает, ложится кольцами. Куча перетекала сама в себя, меняла форму, кипела, разливалась, выстреливала гибкими побегами в стороны, но и в то же время была словно прикреплена к одному месту — какому-то неподвижному телу, вросшему в песок. Тело это было похоже на огромное сердце, орган, вырванный из утробы великана.

— Метка! — заорал Валя. — Метка мой! — он сдернул с пояса нож и бросился к тому, чем теперь являлся его конь.

— Господи, спаси и помилуй, — прошептал рядом с Никоном Виталий, крестясь.

Оплетенный живым путами, будто пришитый к берегу, конь дёрнулся, немного провернулся на песке; из клубка мясистых рептилий вывернулась морда Прометея, он мучительно заржал.

Валя вбежал в реку, попробовал подступиться к бьющейся, оплетенной щупальцами горе.

Тварь оставила Прометея. Волной скатилась с коня, распласталась по воде, оперлась хвостами на песок, встала, как нелепая коряга, попыталась атаковать Валю.

Была она похожа на дюжину сросшихся змей, безобразную гадину: головы и хвосты врозь, а тела переплелись, уродливо слиплись, как резина, что бросили в огонь.

Тварь двигалась рывками, надуваясь и перекатываясь, выбрасывая вперёд извивающиеся шеи и головы.

Виталий поспешил на помощь брату. Поплевал на руки, схватил железяку, что валялась на берегу — часть винта от моторной лодки — и, словно в деревенской драке, размахиваясь, стал бить по воде, стараясь попасть в тело гидры.

Никон тоже вошел в воду, он теребил в руке саблю и выбирал нужный момент, чтобы рубануть чудище.

— Дай сюда! — потребовал оказавшийся рядом Валя.

Никон вложил в ладонь Вали желтую рукоятку с кожаным ремешком.

Валя выдохнул, расправил грудь.

Раскрутил клинок, как стальное, ноющее солнце, пошёл на гидру, вступил куда-то прямо в неё, в её пенящиеся клубы, извивы, кольца.

Пение сабли на миг захлебнулось во встречных фонтанах яда и крови.

В воду стали шмякаться «носки», «рукава», «подковы», «ушки» — случайные, правильные и ровные только по срезу, части чудовища.

Гидра отхлынула от Вали, откатилась в воду, смешно шевеля трубочками и обрубками.

Валя стал прыжками преследовать её, обрушивая на неё реющий гуд шашки, четвертуя, колесуя её. Казалось, между Валей и тварью есть какая-то связь, словно они оба готовились к этому сражению.

Скоро гидра перестала быть опасной. Валя на дрожащих ногах подошёл к Прометею, лег рядом в воду, обнял коня:

— Метка!.. — и вдруг заорал страшно, скаля белые зубы: — А-ааа!..

— Что стоишь, Коля? Тащи бензин, — ожесточенно процедил Виталий, отбрасывая железяку.

— Так не бывает, — покачал головой Никон, словно в трансе.

— Бывает, Коля, ещё не так бывает! Тут дьявольские твари водятся. Бог тот ушёл отседова!

***

Валя давился слезами над мёртвым Меткой, когда за поворотом реки, над лугом с уазиком и трупами, хлопнул выстрел и взвилась в небо сигнальная ракета.

Валя вздрогнул и с тоской проводил взглядом падающий красный — яркий как клюква — огонёк.

Бах! Ещё одна. И ещё.

Москвич с Виталей трясутся, вот-вот рухнут в обморок. Таращатся на Валю, всё ждут от него каких-то команд. А он уже так ухандокался, у него одно желание — махнуть рукой, и будь что будет. Похоже, змеиный рок его всё-таки ушатал.

Ракеты означают, что к карателям пришла подмога. Допрыгались… И, главное, ответить-то нечем! Вон валяется на земле автомат, да рожок-то пуст!.. А что сабля против стволов?

Валя распоряжался, и собственный голос слышался ему глухим, будто из-под воды. Втроём они уносили ноги сквозь деревню в лес, да, видно, не успели.

Лошадиный топот со стороны луга… Не иначе — целый конный отряд явился по их душу. Пропали!

А тут ещё москвич, несшийся впереди, внезапно замедлился, и вместо того, чтоб тикать в лес, вдруг с воодушевлением на лице направился навстречу врагу. Ясно: поехала кукуха.

— Лошадки! — воскликнул, улыбаясь.

Тут и Валя увидал. «Конный отряд» не насчитывал ни одного всадника! Только лошади: низкорослые, кряжистые, похожие на маленьких зебр, с отменной мускулатурой.

— Это они меня спасли! — сияя, сообщил москвич и распахнул руки навстречу табуну.

Животные окружили его, стали тереться об него боками.

— Отец! — прозвучал звонко и ясно.

Над деревней будто ударили в колокол.

По улице ехал всадник. И фигура как бы подсвечена: розовый ореол вокруг него. Племяш!.. С разбитым, распухшим лицом, улыбается, и улыбка его — красивая, даже на распухшем лице.

Валя смотрел на племянника… И как Виталя, стащив с лошади, душит сына в объятиях…

Валя смотрел и всё искал подвох: неужели змеиный год отступил? Неужели на этот раз Валя победил? И наконец поверил: да, победил. Стало быть, Алёша нашёлся, ещё поживём!

И тут же мысленно накинул себе восьмёрку и скрепя сердце приготовился встречать семидесятидвухлетие. «В двадцать шестом году, -сказал он себе, — жди, парень, нового удара».

Автор: Евгений Топчиев

Источник: https://litclubbs.ru/writers/8517-vosmyorki.html

Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!

Подписывайтесь на наш второй канал с детским творчеством - Слонёнок.
Откройте для себя удивительные истории, рисунки и поделки, созданные маленькими творцами!

Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.

Читайте также: