Белое движение и Вторая Речь Посполитая:
казус А.С. Карницкого
В отношениях возродившейся Польши и Белого движения на Юге наиболее болезненным сюжетом является несостоявшийся союз Вооруженных сил Юга России и Второй Речи Посполитой и хитроумное поведение Ю. Пилсудского, который к осени 1919 г. остановил на советско-польском фронте боевые действия и тем немало помог концентрации красных войск против ВСЮР в решающие недели похода на Москву. Со временем откровения польских высших чинов показали детали переговоров Пилсудского с Лениным, на эти новые подробности специальной брошюрой отозвался А.И. Деникин.
В этой истории очень значимы культурные контексты, которые проявились в драматичном частном случае.
Тысячи польских офицеров десятилетиями служили в Русской императорской армии, участвовали, разумеется, и в Великой войне. На 1917 г. их насчитывалось около 30000 человек. Можно предложить своего рода моментальный снимок: список генералов и старших офицеров – участников Великой войны с русского сайта «Великая война» (grwar.ru), например, на буквы «з» или «л». Легко оценить, сколь много здесь фамилий польского происхождения. Дворянские семьи роднились, ветвились. Например, русский дворянский род Галкиных дал польскую ветвь – графов Ледоховских. Поклевские-Козелл, по одной из версий, имели русское происхождение – от сообщника А. Курбского Козлова. Были, скажем, польские Лукомские, были русские. Генерал Александр Сергеевич Лукомский в годы Гражданской войны возглавил военное ведомство у Деникина, в Вооруженных силах Юга России. Множество обер-офицеров в полках 3-й гвардейской дивизии (Варшавский военный округ) имели выраженно польские фамилии при православном вероисповедании. Они прекрасно проявили себя в военные годы.
Приведем несколько частных примеров. Мать колчаковского офицера и мемуариста Михаила Манжетного – католичка и полька, автор упоминает достаточно широкую польскую родню. Один из старших родственников по материнской линии – ссыльный повстанец 1863 г. Отец же – участник подавления польского повстанчества. Мемуары М. Манжетного демонстрируют бытовой, семейный уровень соприкосновения разных укладов национальной жизни, когда мальчишка завидует двоюродному брату, - тот католик, в церковь идти не надо, и остается время поиграть. Очевидно похожа судьба А.И. Деникина. Отец, в более зрелые, правда, годы и офицером, подавлял польский мятеж, женат при этом на польке, практически не говорившей по-русски. У самого А.И. Деникина двуязычие с детства, жизнь в Царстве Польском, по месту службы отца. При этом – отчетливо русское самосознание и отсутствие вульгарной ксенофобии по отношению к полякам или кому-либо еще.
В 1915 году в русской армии были созданы войсковые партизанские отряды для действий в тылу врага. Наиболее известным был Отряд особой важности Л.Н. Пунина. В нем выросли такие будущие деятели Белого движения, как барон Р.Ф. Унгерн и братья С. и Ю. Балаховичи. В отряде более 40 человек владело польским языком. Одним из офицеров Отряда являлся виленский поляк Г.А. Домбровский. Он создал костяк Виленской самообороны в 1918-м, был виртуозным партизаном. В его полку позднее служил юный Юзеф Мацкевич, впоследствии глубокий политический писатель, а также его брат Станислав, будущий премьер-министр правительства в изгнании в середине 1950-х гг., и граф Евстафий Сапего, будущий министр иностранных дел польского правительства. В революционные годы виленские поляки Мацкевичи разделились на «поляков», «литовцев», «большевиков». Интересно, что герой польско-советских контактов 1919-го года Юлиан Мархлевский родился в том же Влоцлавеке, что и Деникин, только пораньше, в 1866 г. При этом его мать была немкой, и домашним языком – немецкий. Он оказался в числе основателей польской социал-демократии и немецкого Союза Спартака, равно как впоследствии Коминтерна и несостоявшегося белостокского советского правительства Польши в 1920 г. Своего рода обратный пример – из немцев и поляков «пошел в коммунисты». А.Г. Сандецкий, представитель знатного виленского рода, хотя уже православного вероисповедания, открытый германофоб, в 1907–1912 гг. был легендарно суровым начальником крупнейшего внутреннего военного округа России - Казанского. Как раз в нем служил и выступал в роли военного писателя и критика порядков в армии молодой офицер А.И. Деникин.
Служили в Русской армии и сотни тысяч поляков-солдат. Ксаверий Рокоссовский, совсем мальчишка, на родном польском писал рапорт о вступлении добровольцем в Русскую императорскую армию. Он оказался доблестным и способным солдатом, в годы Гражданской войны командовал кавалерийским полком Красной армии. В дальнейшем мы знаем его как Константина Рокоссовского, советского военачальника. Впоследствии Сталин его снова «назначил поляком» и прислал в качестве министра обороны в Польскую народную республику, что в Польше восприняли как издевательство.
Обозначенные обстоятельства позволяют увидеть более широкий контекст русско-польских взаимоотношений. Как правило, эти отношения воспринимаются как окрашенные в мрачные тона. Между тем, предвоенная Польша была настроена в массе своей вполне лояльно к русской власти. Сотни тысяч польских солдат в Русской императорской армии, тысячи добровольцев перед оставлением Варшавы, беженцы от немцев рельефно определяли настроение поляков на фоне немногочисленных и не сыгравших заметной военной роли легионов Ю. Пилсудского.
При этом речь идет не только о выборе «меньшего зла» между Россией и Германией. Нам представляется, что по нарастающей шел процесс инкорпорации «русских» поляков в российское общество, не столько через обрусение, сколько через приобщение к большой имперской парадигме развития. Это облегчалось близкой родственностью славянских народов, несмотря на разноверие и политические противоречия. Весьма выразителен простой пример: в случайном списке из полутораста польских фамилий (плененные красными чины 5-й Польской дивизии в Сибири) отыскиваются Войцеховский и Матковский – однофамильцы генералов армии Верховного правителя России А.В. Колчака, да и многие другие фамилии не звучат чуждо для русского слуха.
Интересно, что взаимное проникновение культурно более далеких друг от друга народов – русских и немцев – отмечается часто, а таковое же с родственными поляками заслоняется тягостным политическим горизонтом.
В означенном контексте разворачивалась драматургия взаимоотношений А.И. Деникина и новой Польши, и этот контекст необходим для понимания частного случая с генералом А.С. Карницким.
Александр Станиславович родился 30 января 1867 г. в Ловиче, происходил из польских дворян Варшавы. Образование получил в Варшавской гимназии. Служил с 1885 года в кавалерии, участвовал в Китайском походе и Русско-Японской войне. С 1910 года Карницкий служил в Заамурском округе Отдельного корпуса пограничной стражи. С Заамурцами он и вышел на Великую войну и показал себя выдающимся офицером, заслужив в полковничьем чине орден Святого Георгия 3-й степени. 27 января 1919 г. вступил в польскую армию с чином бригадного генерала. С лета 1919 г. по август 1920 г. возглавлял польскую военную миссию при Главнокомандующем Вооруженными силами Юга России. При штабе Деникина в тот момент служил отец Р.В. Полчанинова, впоследствии известного скаута Русского Зарубежья и историка скаутского движения, по матери Асатиани. Двоюродная сестра отца Полчанинова - Асатиани, как раз и вышла за Карницкого замуж. Русский язык стал для них домашним языком. После рождения сына, крещенного в православие, А.С. Карницкий и сам принял православную веру.
Но пока он польский представитель в деникинской ставке, и положение его сложно. Он был главой формально союзной военной миссии, имел широкие полномочия вести переговоры. Он и пытался их вести, обозначая польские интересы, прежде всего территориальные. Однако натыкался на крайне подозрительное отношение со стороны чинов деникинской Ставки, не имея всей полноты информации и от Ю. Пилсудского.
Белый офицер Березов описывал детали взаимоотношений комиссии Карницкого и Ставки ВСЮР. В Польше было принято решение о размещении польских наград при ношении выше иностранных. Однако собственно польских наград еще не существовало. А.С. Карницкий разумно приказал членам миссии вообще не носить наград. Русские же офицеры восприняли это как демонстрацию, – сам Карницкий дважды Георгиевский кавалер, и без крестов! А.С. Карницкий, понимая деликатность ситуации, своей властью разрешил чинам миссии носить награды, и тут же недавний офицер германской службы майор Пшездецкий объявил, что в таком случае наденет свой честно заслуженный Железный крест. Это вызвало бы скандал в Таганроге и потребовало срочного улаживания.
Поводом для острой стычки стал протокол беседы 15 сентября 1919 г. офицера штаба ВСЮР полковника барона А.Л. Нолькена с офицером польской миссии упомянутым В. Пшездецким, который говорил об условиях, на которых поляки готовы были бы жертвовать своей кровью в борьбе с большевиками. Речь шла, естественно, о территориях. Вновь взрыв негодования в ставке, Деникин потребовал Карницкого для объяснений. Последний незамедлительно исключил Пшездецкого из состава делегации и отправил в Варшаву, принеся свои извинения командованию ВСЮР.
Польскую делегацию откровенно третировали по мелочам. Карницкий получал оперативную сводку в виде зачитывания текста, уже опубликованного в газетах. Это было очевидной демонстрацией, и генералу приходилось по дружеским каналам ориентироваться в обстановке. Так как он был в своей, по сути, среде, это не представляло затруднений. Когда два члена делегации отправлялись в Польшу с докладом, Деникин, очевидно намеренно, назначил им аудиенцию на день позже указанного дня отъезда. Польские делегаты в своих докладах руководству, надо полагать, не обошли вниманием подобные демарши.
Приходилось Карницкому комментировать Деникину и задержки на польском фронте. Они официально объяснялись необходимостью перегруппировки войск или иными военными соображениями. Не предполагая обмана со стороны собственного руководства, Карницкий верил этим объяснениям. Он часто разговаривал с отцом Р.В. Полчанинова откровенно, как с родственником. Генерал жаловался на отношение русских офицеров к нему и к другим, перешедшим из русской армии на польскую службу. Он говорил, что именно они друзья России, а не те поляки, которые служили в австро-венгерской или немецкой армиях. Жаловался и на своих поляков, которые ведут боевые действия слишком нерешительно.
Действительно, штабные деникинцы к полякам относились как к едва ли ни дезертирам и перебежчикам, демонстрировали снисходительное отношение к возрожденной польской государственности. Естественно, это задевало самые тонкие струны в душах поляков. Добавили проблем и союзные отношения ВСЮР с Украинской Галицкой армией с ноября 1919 г., остро враждебной Польше.
Постфактум А.И. Деникину не раз бросались упреки в негибкой политике, в отталкивании союзников и неумении выстраивать отношения. По мнению донского генерала З.А. Алферова, самоуверенность и честолюбие А.И. Деникина привели к тому, что не удалось получить помощь от Сербии, Чехословакии, Польши, Грузии и Азербайджана. При этом польский представитель, тот же генерал Карницкий, приехавший в Новочеркасск, еще к Донскому правительству П.Н. Краснова, как и представитель чехов, обещали Дону помощь воинскими контингентами. Однако донская делегация не могла быть объединена с деникинской, в результате поездка в Сербию уже от ВСЮР оказалась несвоевременной и неэффективной, а польский и чешский сюжеты вовсе не получили развития. Горькие слова написал в 1939 г. в своем открытом письме харбинский журналист: «Двадцать лет тому назад вы держали в руках синюю птицу. На ваши гордые плечи судьба возложила величайшую ответственность — драгоценнейшую ношу: возложила участь России. От главного лидера великой российской контрреволюции вправе была ждать, что каждый, даже самый ничтожный шанс, в великом деле будет использован. Что ни один самый крошечный попутчик не пройдет мимо. Что для вас понятен и в вашем положении морально вполне оправдан принцип Макиавелли «цель оправдывает средства». Но вот что получилось на деле. Вместо напряженнейшей осторожности — апломб, самомнение, никого нам не надо, сами с усами, всех шапками закидаем. Вместо испепеляющего сознания своей ответственности, когда человек горит ею, как свеча перед Господом, — твердокаменная узость и самовлюбленное легкомыслие […] Недавно некий польский генерал на весь мир хвастался по радио, как ловко покойный маршал Пилсудский провел и вывел генерала Деникина. В том, что поляк оказался гибче и не побоялся для своего отечества пойти на лукавство — еще полбеды. Беда в том, что в итоге этой лучшей гибкости, этой лучшей готовности во имя родины откинуть всякое чистоплюйство, Польша сейчас добилась чего и во сне не видела. Россия же так опустилась, как не мерещилось ее самым злейшим врагам».
Впоследствии, уже в 1920-м, национальная ревность воодушевляла многих поляков и русских в советско-польской войне. В этой ситуации русские, казачьи, украинские, белорусские антибольшевистские воинские силы могли выступать уже не более как «восточными союзниками» Польши. Потому так двоились ощущения у многих национально настроенных русских. Даже Владимир Мятлев, тонкий и ироничный поэт-монархист, в этом году пишет весьма пафосное стихотворение «Quo vadis» с таким словами: «Пусть, лях, цела твоя Варшава! / Ни шагу дальше! И внемли. / Жива Российская держава / Она воспрянет и как лава / Тебя сметет с лица земли! / Не все ли нам равно, кто правит / Ее мечом в годину смут! / Есть в небе Бог! Он не оставит / Есть в сердце Царь! Себя он явит / И сотворит последний суд! […] / Опомнись, лях. Ни шагу больше! / Чтоб запад гаснущий спасти / С востока должен свет прийти! / Жива Россия и не Польше / Ей предуказывать пути!!» Брат Бориса Савинкова Виктор вспоминал, как один из донских партизан-добровольцев, то есть тех, кто вытянул на себе самые тяжелые недели и месяцы борьбы на Дону, в 1920-м погиб во главе красноармейского батальона на польском фронте, и пошел он на этот фронт после крушения ВСЮР вполне осознанно.
В апреле 1921 года генерал Карницкий подал в отставку. Причиной тому послужили предательские действия Ю. Пилсудского в отношении Деникина и самого Карницкого, которого сознательно вводили в заблуждение относительно планов Польского государства и командования. Р.В. Полчанинов познакомился со своей родственницей – дочерью Карницкого Марией в тревожные дни августа 1939 г. Они сразу разошлись во взглядах. «Она спросила меня не монархист ли я, и, получив утвердительный ответ, сказала, не без досады: «Все вы, русские, монархисты». Тут я почувствовал, что Мака, хотя и говорила прекрасно по-русски, ни русской, ни даже полу-русской, себя не считала». Как можно понять, это укололо Полчанинова. Политических вопросов они более в разговорах не касались.
Итак, о чем же говорит небольшой эпизод из 1919-го года? Деникинская неприязнь к немцам хорошо известна и может так или иначе объясняться опытом войны и поддержкой Германией большевиков. Однако к возродившейся Польше у всего Белого движения было вполне позитивное отношение. Будущая государственная самостоятельность Польши никем не ставилась под сомнение. Естественно, возникало много вопросов по территориальному размежеванию, и взгляд Деникина никак не совпадал с размахом Ю. Пилсудского. Но Деникин сформировал и отправил на родину польскую бригаду, польскую среду и жизнь он сам прекрасно знал, от Польши ожидал содействия в борьбе с красными. В любом случае, политические вопросы не должны были обрушиться на голову генерала Карницкого. Но именно ему достались мелочные придирки и преувеличенная щепетильность. Сам он, надо сказать, вел себя максимально корректно и терпеливо. Неустранимой психологической проблемой было именно ощущение с русской стороны, что свой брат, сослуживец, георгиевский кавалер «вдруг» оказался в чужом мундире и на защите интересов другой страны. А.С. Карницкий же как раз был из тех «русских» поляков, кто был тесно связан с русской жизнью. Он искренне переживал за Белое дело, негодовал на медлительность и нерешительность, как ему тогда представлялось, собственного польского руководства, старался сглаживать углы. Однако Деникину и офицерам его Ставки этого было, видимо, психологически «мало»: ты не можешь быть просто нашим другом, ты должен быть в наших рядах, ты один из нас! Это относилось и к другим бывшим сослуживцам-полякам, которые воспринимались как ренегаты. Не антагонизм, а близость оказалась барьером. В свою очередь, многих поляков пугали потенциальные имперские претензии России. В этой логике Пилсудский посчитал менее опасной для Польши и своих геополитических проектов РСФСР, а не белую Россию. Понятно, что эта психологическая проблема являлась неустранимой. А.С. Карницкий был, возможно, наиболее здравой головой в описанной ситуации, но изменить ее не мог.