Яркие всполохи огня плясали под темным летним небом. Вокруг костра не смолкали песни, кружился и кружился пестрый хоровод. То и дело юркая цепь распадалась, и тогда один или два человека, взявшись за руки, под свист и улюлюканье с разбегу перемахивали через огонь. Следом разносился громкий смех, и хоровод снова стекался и устремлялся по кругу, еще более шумный и веселый.
Смех этот и огни купальского костра далеко разносились в темной теплоте ночи. Видать их было и у края болота, где летнее солнцестояние праздновала местная нечисть. Вместо костра у них был сноп бледных блуждающих огоньков, вместо песен и смеха - стрекот поздних кузнечиков и редкие голоса ночных птиц.
Худенькая девочка лет пяти плела грязными пальцами венок. Руки ее почти не слушались, отчего цветы ложились криво, торчали в разные стороны и все норовили выпасть. Она терпеливо подбирала их, укладывала раз за разом, высунув от усердия кончик языка. Когда венок был почти готов, девочка закрутила концы травинкой, но та оборвалась, и все рассыпалось. Бледное личико ребенка исказилось, синеватые губы дрогнули, но она не заплакала, а вновь принялась собирать цветы, тихо шмыгая носом.
За ее работой молча наблюдал мужчина. Он сидел поодаль на гнилом бревне, подперев жилистым кулаком подбородок. Отсветы болотных огней плясали на торчащих из-под накидки длинных, давно нечесаных седых волосах, закрывавших половину лица, по которому невозможно было угадать возраст. С одинаковой уверенностью можно было дать мужчине и двадцать лет и сорок - так странно время обошлось с ним, словно боялось коснуться бледной кожи, но не могло не тронуть вовсе. Фигуру же, скрытую бесформенным тряпьем, было и вовсе не разглядеть.
Единственный глаз мужчины не выражал ничего, в нем, как в мутном оранжевом стекле, отражались огни потустороннего костерка.
— Бесовская забава! — девочка расстроенно кинула снова распустившийся венок. — Лёко? Лёко! Почему те девки красиво плетут, а я не могу?
— Потому что пальцы у тебя коротки, - нехотя и скрипуче, словно натужно повернулось колесо старой телеги, отозвался тот.
Девочка посмотрела на свои маленькие ладошки, перепачканные зеленым соком и землей, вытерла о поношенное платье, посмотрела еще раз. У девушек, плясавших у живого костра, руки были не такие совсем - белые, чистые, с длинными тонкими пальцами, ловко гнущими стебли травы. Как обидно было после этого смотреть на свои маленькие холодные лягушачьи лапки! Она даже всхлипнула от досады.
— Пойди стащи, раз так надо, — предложил Лёко.
— На что мне их зверобой да голубиная трава? — скривилась девочка.
— Блажишь, Ксанька.
Лёко хмыкнул, сгреб своей пятерней рассыпанный купырь и чертополох и, ловко скрутив красивой косой, протянул девочке.
— У головок крепче прижимай, стебель вокруг оборачивай. Да не отпускай потом, а пальцем прихватывай.
Ксанька шмыгнула носом, взяла венок, затихла. Лёко снова застыл, утекая мыслями куда-то далеко. С берега реки от костра яркой волной разнесся смех. Оба повернулись в ту сторону.
— Весело им, — сказала девочка, — ишь как кудахчут. Научи меня песне, Лёко?
Она посмотрела на него большими черными глазами. Ксаньке было мало лет, живых песен она не помнила. А из мертвых петь умели разве что русалки, которые мелкую Ксаньку с собой не брали; бесовки, но их песен, на которые шли в болото мужики, девочка понять не могла; да ведьмы на своих гульбищах, куда Ксаньку тоже не пускали.
— Я песен не знаю, — после долгого молчания ответил, наконец, Лёко. Равнодушное лицо его помрачнело, во взгляде отразилось что-то такое, чему маленькая Ксанька названия подобрать не могла.
— Тогда расскажи что-нибудь, — помолчав, попросила она. — Рассказать-то ты можешь? На том году водяной себе невесту новую взял, кто она? Все лето русалки шептались, а мне не сказали, уклейки пучеглазые!
— Марекой его невесту звать, — Лёко усмехнулся недобро, взгляд его обрел ясность, и на дне желтой радужки разгорелась привычная злоба. — Расскажу про нее, так и быть...
Продолжение читайте здесь: