12 июля.
Ну вот и дожил, мать вашу! Помер братец мой, Колька. Инсульт, будь он неладен, хватил. А ведь не старый еще был, всего-то пятьдесят пять. Всю жизнь он в глуши прожил, в избушке своей, от людей подальше. Говорил, что никогда не нравилась ему городская суета. Оставил он мне, значит, эту избу в наследство. Далеко она, куда и медведь порой заплуть может. Давно я там не бывал, лет двадцать пять, наверное. Там, кроме Колькиной избы, еще пара домов. Но Коля говорил, что давно они пустые стоят. Думал, может повезет и продам ее кому-нибудь. В общем, надо ехать, глядеть, что к чему.
14 июля.
Доехал, наконец. Дорога – черт ногу сломит. Вокруг темень, лес стеной стоит, волки воют – жуть берет. Изба-то у Кольки справная оказалась, добротная. Два этажа, банька, даже сортир, прости Господи, не на улице. Осмотрелся я, да и решил тут заночевать. Устал с дороги, да и ночь на дворе. Лег, значит, на кровать Колькину, а сам все думаю, как он тут один жил, в такой глухомани. И тут слышу – шаги. Как будто кто-то вокруг избы ходит. Тихие такие, осторожные. Я перепугался, аж пот холодный прошиб. Колька-то помер, соседей нет, кто там шастать может? Зверь какой? Или… нечисть?! Сердце в пятки так и ушло. Хотел было бежать, да куда? Ночь на дворе, темень, да и куда я в одних портках? Полежал я, послушал, вроде стихло. Ну, думаю, может и вправду, зверь какой пробегал, мало ли.
15 июля.
Проснулся – солнце светит, птички чирикают. Вроде и страхи ночные поутихли. Решил я всё же осмотреться, прежде чем уезжать. И тут вижу – у некоторых деревьев верхушек нет! Как будто кто-то их обгрыз, как морковку. Жутко стало, сил нет. Может Колька заготавливал что-то, или еще кто. Но зачем верхушки-то срезать? Решил, что лучше уехать от греха подальше. А машина не заводится. Бензина нет, хотя точно помню, что полный бак заливал. Стал паниковать, и тут вспомнил про Колькин подпол. У него наверняка канистра с бензином на всякий случай там припрятана. Полез а там пусто! И связи нет, телефон молчит. До трассы – как до Китая пешком. Делать нечего, пошел я в лес, хоть ягод каких набрать, голод-то не тетка. Набрал я ягод, да бегом обратно в избу.
16 июля.
Ночь. Опять шаги. Но теперь не вокруг избы, а на крыше! Тяжелые такие, будто медведь там топчется. Я под одеяло забился, молюсь, чтоб пронесло. Утром вышел – а у соседского дома крыша проломлена! Как так-то?! И еще пару деревьев пропало Только ямы в земле остались, да корни торчат. Весь день, как на иголках, сидел. Страшно, аж жуть! Понял я, что не Колька верхушки у деревьев "обгрызал".
17 июля.
Ночь. Шаги. Теперь уже в доме. Я в подпол полез, там у Кольки всякое барахло хранилось, ящики какие-то. Забился в угол, сижу, не дышу. Так и уснул, свернувшись калачиком.
18 июля.
Надеюсь жена моя Ленка меня уже хватилась и приедет. А я же ей, как дурак, похвастался, что избу в порядок приведу. Ага, привел! Деревьев, что стояли рядом с домом почти не осталось, только поляна лысая. Весь день, как во сне, ходил. Все бредовые мысли в голову лезли, как мы с Ленкой домой поедем, еды накупим, кино какое-нибудь посмотрим. Вспомнил, что Колька рассказывал, что у него ружье есть, где-то в чулане на втором этаже. Нашел я его, двустволку старую, и патроны в коробке.
Ночь. Оно поднимается по лестнице. Скрип половиц, дыхание тяжелое, хриплое. Надоело мне прятаться! Встал у двери, жду, ружье наизготовку. Вот оно, в дверном проеме. Высокое, метра два с половиной, точно. Худое, как щепка, кожа да кости, руки длинные, до колен, с узловатыми пальцами и длинными, как бритва, когтями. А морда… какая-то мешанина из плоти и костяных наростов. Там, где по идее должны быть глаза, два черных провала, глубокие, как колодцы, и в глубине их мерцает что-то багровое, как угольки в печи. Вместо носа - дыра, окаймленная острыми костяными пластинами. А рот… Это даже не рот, а рваная щель, полная кривых, желтых зубов, похожих на акульи. Изо рта течет густая, черная жижа, капает на пол, шипит, как кислота на металле. От твари несет падалью и гнилью, такой дух, что аж глаза слезятся. Оно на меня смотрит, и злоба от него так и прет. Чует, что не видать ему сегодня легкой добычи. Я курок спустил – попал! Заорало оно нечеловеческим, раздирающим душу воплем. Пуля, кажется, угодила ему в плечо. Тварь дернулась, пошатнулась, но на ногах устояла. Я второй раз стреляю – и снова попадаю, на этот раз в грудь! Из раны хлынула черная, вонючая жижа. Тварь взвыла еще громче, развернулась и, хромая, бросилась прочь, вниз по лестнице. Я за ней, на ходу перезаряжаю ружье. А она к окну подскочила, выбила раму и была такова, только хруст веток в лесу и слышен.
19 июля.
Ленка наконец-то приехала. Я ей все рассказал, а она смотрит на меня, как на сумасшедшего. Не верит, конечно. Но след от пуль на стене и пятна "крови" этой твари видела. Да выбитое окно. Погрузили мы оставшиеся Колькины пожитки в машину и уехали. Избу и соседские заброшенные дома я поджег.
25 июля.
Вроде все устаканилось. В городе, дома. Но покоя нет. Каждую ночь мне снится эта тварь, ее черные глазницы, полные первобытного ужаса, и пасть, из которой сочится смерть. И все кажется мне, что слышу я те шаги за дверью. Тихие, осторожные.
Ленка говорит, что я с ума схожу, что это все стресс. Может, и правда, схожу. А может… может, эта тварь выжила? Может, она ранена, но жива? А может, она уже ищет меня, ведомая жаждой мести? Не знаю. Но страх поселился в моей душе. И я… я боюсь темноты. Боюсь, что однажды, тварь вернется. Она придет за мной. И тогда…