«Нам никогда не наскучит читать мемуары и дневники, потому что нам никогда не наскучит изучать людей».
Эти слова Анатоля Франса можно отнести и к коротким рассказам-воспоминаниям, особенно когда они написаны с мастерством и юмором. Именно так обстоит дело с небольшой работой шведской журналистки и писательницы Барбру Альвинг (1909–1987). Пусть мой перевод станет новогодним приветом читателю, своего рода сувениром.
Барбру Альвинг
Дай нам, Господь, очаг…
Перевод со шведского А.Д. Щеглова
Совсем скоро наступит Новый год. Пришло время задуматься, что-то вспомнить.
Нет, не умею я встречать Новый год в компании! На тех, кто любит шумные празднества, я навожу уныние. А я, хоть приставьте мне пистолет к виску, не пойму, даже не попытаюсь понять, зачем подобным образом вступать в новый год. Соберутся за столом в ресторане: шапочки набекрень, на шее – гирлянды, в волосах – конфетти, в руках – бокалы; сидят и чокаются – в обоих смыслах этого слова.
Лично я убеждена, что смена года – это время, когда Господь велит нам всем погрузиться в созерцание. Встать у окна, посмотреть на звезды и сыграть с самим собой в прекрасную старинную игру: вообразить, что с наступлением Нового года – и вот ни минутой раньше! – ты станешь совсем другим человеком.
Может, именно в этом году ты обретешь величайшее счастье, соберешься с силами и отважишься сделать то, на что никогда не решался, и проиграешь – или победишь.
А порой новый год несет с собой смерть.
Для меня и моих, как говорится, близких самый волшебный год – это тот, в котором мы переехали в новую квартиру.
Да, самый волшебный. Только представьте себе этот переезд – веселый, с шутками по поводу новой квартиры, мебели, счетов за отделку… И вдруг – Новый год, часы бьют двенадцать, и ты, зачарованный музыкой, затаив дыхание, осознаешь: может, это – последнее твое жилье. И с надеждой и верой думаешь: пусть будет так.
И в сердце пробуждается старое, забытое чувство – благодарность. С трудом пробуждается: ведь, казалось бы, оно уснуло навсегда. Благодарность за те жилища, где ты когда-то нашел приют. Пристанища, как часть твоей жизни.
Хорошо вспоминать об этих пристанищах под Новый год! Всё равно что ненадолго встретиться с собой – таким, каким был раньше – и с легкой грустью пожать руку.
Вообще говоря, пристанищ у нас было не так уж много с того времени, омраченного Первой мировой войной, когда наша семья покинула родной угол…
Интересное выражение – «родной угол», надо будет его потом обсудить. Много у нас с тех пор сменилось всякой всячины, а вот родного угла не было долго.
…Итак, семья покинула родной угол и переехала из Уппсалы в Стокгольм. И вместе с родителями переселилась девочка десяти лет; она с первого дня возненавидела Стокгольм и поклялась, что никогда с ним не примирится. Я держала оборону несколько месяцев, сидела в темном буфете на Норр Мэларстранд , читала книжки про индейцев и отказывалась хотя бы в окно посмотреть на этот противный город – совсем не такой, как Уппсала. А потом пришла весна, Стокгольм удивительно похорошел, и неприязнь отступила.
Квартира у нас была, замечу, очень необычная. Вообще с жильем в то время было трудно, а это ведь Норр Мэларстранд, живописный район, центр города. Мы, семья университетского преподавателя, вселились в шикарную огромную квартиру, словно какой-нибудь посол с супругой и детьми. Мы скользили по паркетным просторам пустынных комнат; чтобы тебя услышали, нужно было докричаться, а чтобы добраться до ванной комнаты, приходилось совершить путешествие.
А потом всё стало наоборот. Мы переехали на улицу Нортулльсгатан в такую крохотную квартирку, что матери приходилось ночевать в проходе между комнатами. Помню, по утрам нам нужно было прямо-таки перепрыгивать через маму. В детской было тесно, и еще я тогда заболела свинкой.
Развлечения у меня, подростка, были тоже ничего себе. Всякий раз, когда выдавалась свободная минута, я садилась на подоконник и смотрела на похоронные процессии. Свирепствовал испанский грипп, а Северное кладбище было одно на весь город. В моих воспоминаниях те похоронные процессии тянутся одна за другой – без остановок, без пауз. А напротив нашего окна стоял детский приют, а рядом с ним – богадельня; неудивительно, что девочка росла задумчивой и серьезной.
Как всё это было непохоже на родной дом, на Уппсалу! В Уппсале в 1910-е годы все семьи – даже семьи пасторов-адъюнктов по уши в долгах – жили в угловых пятикомнатных квартирах, залитых солнцем. Казалось, других квартир просто не существует.
И вот на склоне лет (ну, еще не на склоне, но уже почти) я сижу в новой квартире – солнечной, пятикомнатной, угловой. Словно вернулась в родной, когда-то покинутый мир. Вот и завершается круг – медленно, плавно.
И я улыбаюсь и с благодарностью говорю:
С Новым годом!
