Ковылкино
Октябрь 1941 года. Всё что осталось от полка вышло к деревне Ковылкино, так она значилась на карте нашего командира.
- Копайте! Глубже копайте! – кричал он.
Мы копали. Кто-то увлёкся так, так, что из-за бруствера не мог стрелять.
Немцы появились утром, распорядок дня в каждой армии одинаков. Обстреляв сотню пехоты противника, мы успокоились. «Больше не сунутся!» - говорили многие. Как же! «В укрытия не прятаться! Завалит, доставать некому будет!» - хрипел наш командир, проходя по траншее. А никто и не прятался, да и негде было!
После артиллерийского обстрела, прилетели самолёты. Бомбили. Бомбили точно! К вечеру нас оставили в покое. Командир приказал похоронить погибших. Возле трёх берёз, на краю леса, мы выкопали длинную яму.
- Узко! – сказал один из деревенских мужчин, пришедших нам на помощь.
Взявшись за лопаты, они расширили могилу.
Табличку на могиле доверили мне.
- Так как писать? Ковылкино или Кобылкино? Всякое говорят! – спросил я.
- Пиши как на карте – Ковылкино! Список фамилий у тебя есть, - ответил мне командир.
1972 год. Волею судьбы я оказался в районе деревни Ковылкино. Попросил отвезти меня на место захоронения товарищей. Думал увидеть ровное место, которое ничем бы не напоминало о могиле русских солдат, но возле леса стоял деревянный памятник, а рядом с ним пятеро пионеров дёргали траву. Я положил цветы к памятнику, повернулся к ребятам.
- Вы их знали? – спросила у меня девочка, поправляя чёлку.
- Я с ними воевал, а потом хоронил. Выходит, знал.
Мой Сталинград
Зимой 1941 года Красная армия контратаковала противника на Украине. Мой полк наступал на Дебальцево. Сначала немцы отступали, но потом подтянули подкрепление, бои шли с переменным успехом. Не знаю как у врага, но у нас потери были большие. Вот только вчера рота была полной, а на следующий день всего человек двадцать и те почти все раненые. Наше командование приняло решение прекратить наступательные действия, занять оборону. Чтобы особо не утруждать себя копанием уже замёршей земли, мы расширяли воронки, перекрывали их тем, что под руки попадётся, в них и жили.
Противник без дела не сидел. То тут, то там атаковал. С боеприпасами у нас было туго, а вот бутылок с зажигательной смесью было много. Пробовали применять их против пехоты, подпустив её совсем близко, но из пяти разбивалась одна, снег то мягкий. После одной из немецких атак, мы собрали вражеское оружие, когда противник снова стал наступать, открыли из него по нему огонь. От гибели от своих же снарядов, спасло то, что связисты уже наладили связь, наш командир связался со штабом, доложил, что это мы стреляем. Больше мы так не делали.
В одном из боёв я поджёг два немецких танка, правда один уехал с поля боя, и мне его не засчитали. Дело было так. Наблюдатели услышали шум моторов, мы вылезли из своих нор, приготовились к бою. С пригорка спускались пять танков, за ними бежала пехота. Когда противник был в метрах трёхстах от нас, немецкие солдаты спрятались за танки, надеясь под такой защитой подойти совсем близко. Тактика у них была простая. Три, четыре солдата выскакивали из-за танка, делали несколько выстрелов и снова прятались. Я это заметил. Дождавшись, когда покажутся немцы, бросил бутылку целясь в корму бронированной машины. Двое немецких солдат загорелись, на них попала горючая смесь. Они валялись по земле, стараясь сбить огонь. Второй бутылкой я попал танку точно под башню, он сначала остановился, а потом стал сдавать назад, давя объятых огнём солдат. Второй танк ехал прямо на наших пулемётчиков, я бросился к ним на помощь. Обе мои бутылки попали в цель, открылись люки, немецкие танкисты вылезли наружу, где стали целью для пулемётчиков. Этот танк так и остался стоять, не доехав каких-то десять метров до траншеи.
Весной сорок второго, после лёгкого ранения, меня перевели в сапёры, научили пользоваться миноискателем. Получив приказ проделать в минном поле проход, мы приступили к работе. Надо сказать, что немцы охотились за нашими сапёрами. На своей стороне они устраивали на нас засады, для этого у них отбирались меткие стрелки. Мы несли потери. И вот, я только успел обезвредить две противотанковые мины, когда нас обстреляли. Чуть приподняв голову, увидел совсем рядом вспышки выстрелов. Я лёг на спину, достал гранату и швырнул её неглядя. Не поверите – попал! Выстрелы прекратились. Через час проход был готов.
Летом, при разминировании дороги, подорвался сапёр, который был справа от меня. Я получил довольно-таки серьёзное осколочное ранение. Лёжа на траве, я прощался с жизнью, было очень больно и страшно, но меня вытащили, доставили в санвзвод, а оттуда в госпиталь, где долго лечился.
Сталинград был сильно разрушен. Бойцы, выжившие после бомбёжек, рассказывали страшные вещи, в которые даже не верилось. Например, как наши бойцы сгорали до костей, а их оружие плавилось. Ужас! Когда я прибыл в город, больших налётов немецкой авиации уже не было, так как здесь же были и солдаты противника. Начались уличные бои.
Запомнился такой случай. Выбили мы фрицев из дома, заняли в нём оборону. Отбивали одну атаку за другой, бой прекратился лишь, когда стемнело. Ночью к нам сумели пробраться два бойца с ручным пулемётом и боеприпасами для нас, мы обрадовались, а то патроны были уже на исходе. Когда рассвело, я рассмотрел этих бойцов. Это были мужчины преклонных лет, да что там – старики! Волосы на голове седые, усы тоже. Кто-то даже посмеялся над ними, а они: «Мы вас научим воевать!». Пулемётчики заняли оборону у входа в дом, а мы на втором этаже.
Атаки никто не считает, нет в бою на это времени. Когда всё стихло, я спустился на первый этаж и выглянул в окно. Возле входа лежало множество трупов немецких солдат, а ведь утром их не было. К сожалению, старики погибли.
Я уже был трижды ранен. Дважды мне оказывали медицинскую помощь в подвале одного из домов, в третий раз я перевязал себя сам. В ноябре началось наше контрнаступление, всех раненых, в том числе и меня, вывезли из города. В госпитале доктор покачал головой. Мою правую ногу пришлось ампутировать, загнила рана, началась гангрена. Всё, для меня война закончилась.
Игнат
Моё близкое знакомство с Игнатом, мальчишкой с окраины нашего села, произошло летом 1934 года. Село делилось пополам рекой, а на ней была запруда, сделанная моим отцом. Наша семья держала всякую живность, но главными для нас были гуси. Вот для них отец и сделал этот водоём. По дороге в школу, где мы вместе учились, Игнат обкидывал гусей камнями. Как-то вечером я подслушал разговор родителей. Отец негодовал по поводу поведения мальчика, которое привело к сломанным шеям трёх гусей. Был и свидетель, бабка Тася, которая видела, что причиной травм птиц был Игнат. Я дождался Игната после занятий, он учился на класс старше меня. Едва он только вышел из дверей, как я набросился на него с кулаками. Мне удалось повалить его на землю, но вёрткий мальчишка уходил от моих ударов. Нас разняли, Игнат улыбался, грозился поколотить меня. Через неделю поколотил, но не один, а с помощью своих двух верных дружков Егора и Петра. Вовремя подоспел сельский кузнец по фамилии Булыга. Не человек – гора! Он разбросал моих обидчиков, как щенят, а Игнату погрозил большущим кулаком. «Трое на одного! А то, может, и меня одолеете?» - спросил он.
Мой отец пошёл к местному участковому, но это было напрасно, он был родным дядей Игната. Чтобы не было шума, он пригрозил моему отцу записать его во вредители, что он и сделал в 1939 году. Говорят даже награду получил, после того, как из села связанными увезли троих мужчин и моего отца.
Когда началась война, в армию забирали всех, кому исполнилось восемнадцать. Призвали меня, Игната и его дружков, дядя Игната тоже ушёл на фронт.
В 1942 году я попал в плен. При налёте немецких самолётов меня сильно контузило, я потерял сознание, таким и достался фрицам. Два месяца держали в овраге, больше половины из нас умерло. Потом привели в огороженный колючей проволокой лагерь. Через неделю, когда мы восстанавливали взорванную железную дорогу, мне и ещё шестерым пленным удалось сбежать. Нашли партизанский отряд, стали его бойцами. В конце того же года, я был послан в разведку к моему селу. От матери я узнал, что Игнат перешёл на сторону врага. Вернувшись в село в качестве полицая, он первым делом повесил кузнеца Булыгу. Она рассказала, что четыре полицая не могли надеть петлю на связанного кузнеца, так сильно он сопротивлялся. Моей главной целью стало семейство Игната, тем более, по слухам, его дядя был начальником сельской полиции.
В один из дней командир партизанского отряда дал мне разрешение на проведение акции по уничтожению полицаев. В село мы вошли ночью. Дом, где жировали местные властители, я знал. Вошёл туда один, держа в правой руке противотанковую гранату. За столом сидел Игнат, рядом его дядя, Егор и Петька спали на кроватях.
- Гости к вам, убийцы! – сказал я, и бросил гранату.
Взрывная волна моим телом открыла входную дверь, поэтому я и остался жив, а предателям пришлось туго.
Гомельский
Я родился в деревне под Гомелем. Наша семья жила бедно, очень бедно. Кроме меня у родителей было ещё пятеро детей, я был старшим ребёнком. Отец наотрез отказался работать в колхозе, он всё время пропадал на нашем огороде, где мы выращивали всё, что могло расти в наших краях. Мама болела после родов самой младшей моей сестры. Что такое обувь я не знал с рождения. Когда было тепло, ходил босиком, когда холодало, сидел дома. Ни о какой школе и речи не было. К нам часто приходила мама отца, она то и выучила меня грамоте настолько, насколько сама её знала. В свои четырнадцать лет я умел читать, считать, а вот писать нет. Не на чем было выводить буквы.
Беда пришла в наш дом в 1939 году. Началось с того, что отца увезли милиционеры, больше мы его не увидели. Осенью одна за другой умерли мои сёстры, а зимой мама. Я остался один. Бабушка забрала меня к себе. За два года мы стопили в её печке наш дом, сарай, забор. А тут и война началась.
Немцы пришли в деревню в октябре. Постреляли кур, забрали у Давыдовых поросёнка, у Кинских флягу браги и готовую самогонку. Пропьянствовав неделю, солдаты уехали, оставив десятерых и старшего над ними.
В декабре бабушке стало плохо, я позвал соседку, та сказала, что старушка скоро преставится. Так и вышло. Я снова остался один. До весны побирался по деревне. Жалели меня, кормили, одевали. Ботинок у меня было аж три пары!
Как-то, в начале лета, соседка бабушки попросила меня сходить на старую пасеку. «Может там чего осталось. Посмотри» - сказала она. Ничего там не было, только пустые бочки. Возвращаясь обратно, я увидел пятерых мужчин, они были с оружием. Любопытства ради, я пошёл за ними. Через два часа мы пришли к оврагу, где горели костры, ходили люди. Я вышел из леса и подошёл к мужчине в красноармейской форме.
- Дядь, а вы кто? – спросил я.
- Ты откуда взялся?! – удивился мужчина.
- За ними пришёл, - я указал на группу.
- И они тебя не заметили?
- Нет.
- Есть хочешь?
- Хочу. Иди к тому навесу, скажи, я приказал тебя накормить.
Так я оказался у партизан.
На следующий день меня назначили истопником в землянке, где лежали раненые партизаны. Я ходил по лесу, собирал хворост. Задача это была не простая, всё, что было рядом, уже собрали. Приходилось уходить далеко от лагеря, соответственно потом собранное далеко нести.
Как-то так вышло, что в землянке остался всего один партизан. Из-за его длинной бороды было трудно определить возраст.
- Гомельский, - позвал он меня.
Я стеснялся что деревенский, сказал командиру отряда, что жил в Гомеле. Он, а потом и другие партизаны стали звать меня - Гомельский. Я подошёл к раненому.
- Недолго мне осталось, мальчик. Слушай. В Старых Верхах я спрятал церковную утварь. Давно спрятал, ещё в двадцатых. Амбар на берегу реки, всё там под половицами. Золото, серебро, иконы. Если на Богу угодное дело нужно будет, бери.
- Кто Вы? – спросил я.
- Священник. Поп, если тебе так понятнее будет. Запомнил?
- Запомнил.
В 1951 году я прочитал в газете, что в одной из деревень строится большая ферма. Название деревни показалось мне знакомой. Старые Верха! Там же клад! Отпросившись на работе, я поехал на стройку. Трактор уже подъехал к старому амбару, когда я остановил его.
- Чего руками машешь?! – закричал на меня бригадир, - ой, а не Гомельский ли ты? – остановил свою ругань бригадир.
- Я, - передо мной стоял командир разведчиков нашего отряда, - полы в амбаре поднимите!
Клад священника был найден. Изначально планировалась постройка пяти коровников, но к осени стояли шесть. Над воротами крайнего, того, что ближе всех к дороге, кирпичом была выложена надпись «Гомельский».
Справка.
В 1988 году данная ферма был разрушена. Местные помнят коровник с надписью над воротами "Гомельский".