Если был, то вы помните, как держали в руках девять граммов чистого счастья.
Своего первого майского жука я смогла поймать только в седьмом классе, хотя в шестом охотилась на них долго и упорно. И это было по-настоящему чудесно. Тот первый жук и вся его история.
Я добыла его практически в бою. Двое мальчишек трясли хилые березки на аллее в надежде, что с молодых тонких веток свалится тяжелое, толстопопое, глянцево-блестящее майское сокровище. Я тоже трясла березки. С той же целью. Березы были насажены в шахматном порядке – в том же порядке мы с этими пацанами и бегали от одного дерева к другому, хищно поглядывая друг на друга: кому первому улыбнется удача – им или мне?
Все вышло неожиданно: мальчишки стрясли со своего дерева жука, он упал далеко от них, но близко от меня, я метнулась и с проворностью мармозетки схватила чужую добычу. Пацаны, дико завопив, кинулись ее отбирать, но я с такой скоростью рванула с места преступления, что они поленились догонять. Жук у меня в кулаке. Бинго! – и торжество несправедливости в этом лучшем из миров.
Мне очень хотелось отправиться домой и там обустроить жуку его новый мир, но было время идти в школу: мой класс учился во вторую смену. Поэтому я посадила насекомое в спичечный коробок и принесла его на физику.
Выпустила на парту, разместила возле открытого учебника. Мой жук будет жить хорошо, вольготно. Он не будет все время сидеть в коробке или в банке, как у Димки Амирханова. Я не буду, как жестокие мальчишки, привязывать к его лапке нитку и заставлять летать по кругу, пока не переломится хрупкий сустав. Нет. Я устрою ему сад из вкусных веток. Я буду разрешать ему летать по комнате. Он не почувствует неволи, нет.
Жука заметили сидящие рядом одноклассники. Я приняла как должное их восторги: «Да-да, у меня теперь майский жук… Ну, а чё такого… Да, а у вас нет. Да, очень жалко, что нет», – и стала наблюдать. Жук долго сидел как бы недовольный. Потом он сделал короткое движением правым усом и попытался расправить пышную щетку на нем. Меня внутри уколол маленький восторг – ах! Жук как будто заметил это и срочно сложил ус. Потом опять: короткое движение – ах! – и великолепная щетка спряталась. И опять. Я сижу над жуком и думаю о том, что он невозможно прекрасен: крупный, тяжелый, весь в гладком коричневом панцире, густо, как инеем, покрытом серебристо-серыми мягкими ворсинками. Он чудесно устроен: прозрачно-коричневые, хрупкие и нежные летательные крылья спрятаны под защитой бурых надкрыльев, плотных, как ореховая скорлупа. Короткое движение левого уса – ах! – и распустившаяся пышная щетка зафиксировалась. Не дышать.
Майский жук – насекомое тяжелое и с летательной точки зрения очень сложно устроенное, потому что толстопопик – это одновременно вертолет и самолет. Он использует разные режимы. Физики даже рассчитали, что майский жук вообще летать не должен, так как площадь крыла у него слишком мала для такого большого веса. Но он летает. Хотя в полет собирается долго: как любому крупному летательному аппарату перед вылетом ему требуется куча всяких приготовлений. Он долго играет щетками усов. Пробует воздух? Складывает коричневые тонкие пластинки и раскладывает их. В какой-то момент жук делает движение корпусом и вздрагивает левым надкрыльем. Теперь из-под жесткого крыла торчит прозрачная пленка крыла мягкого – жук почти готов к полету, сейчас он так же дернет правым надкрыльем, и сможет взлететь. «Э, ну нет!» – говорю я и ногтем указательного пальца щелкаю жука по спине. Тот пугается, приседает на лапках и прячет внутрь себя нежный подкрылок. «Вот так, сиди смирно!». Жук принимается оскорбленно переживать внутри себя тяжесть неволи.
Время идет, присмиревший жук сидит скучно, а в кабинете тем временем становится оживленнее. Дети шумят все громче. Физичка, объясняя тему, старается перекричать класс. Ее голос давно треснул от натуги, он звенит, дребезжит на отчаянной высоте, рискуя сорваться в пропасть. Мы, бандерлоги 7-го Е, не обращаем никакого внимания на эти не наши трудности, расслабленный гул в кабинете все набирает и набирает мощь. Несчастная учительница топчется возле доски худыми ногами в туфлях на широких каблуках, помогает себе говорить руками и все чаще делает ошибки в русском. По национальности она была татаркой и в общем хорошо говорила по-русски, но при волнении начинала досадно ошибаться. В классе мало-помалу началось хождение, и учительница стала периодически вскрикивать:
– Абдулин, сядь! Вяземцева, куда пошла?
Никто не реагировал: Абдулин не садился, а Вяземцева шла куда шла. Маринка в это время прислала мне записку, в которой спрашивала, откуда у меня майский жук. Я, довольная, стала писать клочке бумаги развернутое сочинение о том, как добыла жука. Жук сидел смирно у книги.
Тут я заметила, что с задней парты через мое плечо в мою записку заглядывают сопла восьмигранного носа Юльки Лошкаревой. Опять она! Несколько школьных лет я была искренне уверена, что Лошкареву родители произвели на свет специально для того, чтобы она отравляла мне жизнь. Абсолютно во всех моих школьных неприятностях (а их случалось немало) Юлька оказывалась как-то задействована: она была или причиной, или участником, или счастливым наблюдателем.
Я села вполоборота, жестко посмотрела на Лошкареву и потребовала, чтобы она прекратила совать свой поросячий нос в мои дела.
Жук сосредоточился.
Лошкарева с ехидной физиономией сообщила мне, что она уже все прочитала – ха-ха-ха!
Жук расправил правый ус.
Еще Юлька сказала, что она читала все мои вчерашние записки. И позавчерашние.
Я стала популярно объяснять Лошкаревой, что ей нужно перестать читать мои записки, ей все равно в них ничего не понять в виду крайне слабых умственных способностей.
Жук расправил левый ус и стал обеими щеточками мониторить воздух.
Лошкарева собиралась что-то ответить, но тут физичка, беспечно ступая по острым вершинам своих голосовых возможностей, сказала удивительное:
– Именно из-за процесса диффузии белье на морозе у нас становится сухая!
Мы на миг все замолчали, потом подумали: «Обалдеть!» – и взорвались смехом.
Жук дернул правым крылом, освободив подкрылок и оставив его аккуратно сложенным на воздухе.
Учительница несколько мгновений подумала и исправилась:
– А! Конечно! Белье на морозе у нас становится сухой!
Вторая волна гогота попыталась обрушить стены.
Жук снова вздрогнул телом – и левый подкрылок был готов.
Физичка совсем растерялась:
– Так а как?
Гогот.
Жук находился в точке принятия решения.
Одна половина класса каталась по партам, вторая половина (и я в том числе) смотрела во все глаза на учительницу: Боже, пусть она уже вырулит. Физичка наконец перестала плутать в трех соснах и тоненьким голосом выдала:
– А! Белье у нас су-хо-е!
«Е-е-е-е-е!» – заорали бандерлоги на задних партах.
«От винта!» – приказал себе жук, и возле меня раздалось гудение, которое ни с чем нельзя перепутать. Я дернулась сразу всем телом, но было поздно. Жук поднялся вверх, сделал в воздухе несколько неловких движений и завис, громко жужжа, над центром кабинета.
Все резко замолчали. Учительница, глядя на жука, автоматически сделала по кафедре несколько шагов.
– Кто?! – прохрипела она. – Кто… зверя пустил?! – забыв, конечно, от нервов, что про майского жука надо говорить «насекомое».
– Зверя! Зверя! – взвизжал класс и запрыгал, замахал руками, полез на стулья и парты, стараясь поймать жука. «Только не убейте его, ироды», – подумала я словами чьей-то чужой бабушки. Мне было страшно: «зверь» уже несколько раз рисковал быть сбитым. Но майский жук на небольшой высоте использует вертолетный режим, и поймать его не так уж легко, потому что он летает как попало. Непредсказуемо. Мотается в воздухе, как вертолет, в котором что-то сломалось.
Но бандерлогов много, кто-нибудь обязательно достанет толстопопика. Мне хотелось, конечно, закричать, что это мой жук и пусть они его не трогают. Но я не крикнула, потому что бандерлоги очень плохо понимали понятие собственности. Некоторые дети в нашем классе годами не могли доказать свое право на собственный портфель, что уж говорить о насекомых.
Кто-то из пацанов догадался открыть окно, и одноклассники погнали девять граммов моего счастья к распахнутой фрамуге. Жук послушно, но странными зигзагами долетел до окна и завис возле него… На открытом пространстве майский жук превращается в самолет: он замирает в воздухе на мгновение, фиксирует в одно положение жесткие крылья, переключается на реактивную тягу и по красивой дуге, ровно и густо гудя, уходит в небо. Так он и сделал. Мой жук. Бжу-у-у-у-у! – и ушел в небо. Бандерлоги открыли рты.
Ну вот и все, теперь майский жук у меня – был.
Пока класс успокаивался, пока голос физички, все-таки провалившийся в глубокую расщелину, глухо взывал оттуда: «Сядьте все!», пока счастливая Лошкарева разрабатывала план двойного доноса на меня – физичке и классной, я пыталась осмыслить потерю. Было больно. Было оглушающе жалко.
И главное – сама виновата. Проворонила. Прошляпила. Я знала, что мне придется себя утешать еще долгие часы, дни и, может быть, даже недели. Но все-таки я думала и о том, как невероятно устроен этот лучший из миров. Мой жук жил в земле пять лет. Там его личинка росла, год за годом претерпевая изменения, ковыряя своим телом чернозем, поедая прошлогодние листья и корни деревьев, и двигалась – сантиметр за сантиметром, месяц за месяцем, от одной уродливой формы к другой – к тому, чтобы выйти однажды на свет божий невозможно прекрасным жуком, попасть в небо, а потом почти сразу – ко мне в школу на физику. Какое все-таки удивительное приключение! В этой переделке жук был смел – предпринял решительные действия для побега. Он был ловок и удачлив – избежал смерти от бандерлогов. И он был прекрасен. И я все равно бы его потом отпустила. Но – эх, эх…