За заметками о всяком и разном я не забыла о дневнике. И хотя он продвигается у меня медленно, пишется скачками, перемежается рассказами о фонаре, холодце и паллиативе, но тем не менее я вновь и вновь возвращаюсь к дневниковым записям, к упорядоченному перелистывания страничек жизни после ухода мамы. В прошлый раз я остановилась на 18 июне - со дня смерти, 16 мая, прошло чуть больше месяца.
18 июня
В тот день я, понемногу приводя квартиру в порядок, наткнулась на мамину тряпку с мочой. Большой темно-синий неровно отрезанный лоскут полушерсти, который долгое время служил у меня подстилкой для мамы в той счастливой жизни, где мама ещë бодро чапала по дому на ножках и основной проблемой были не кровотечения, а то, что все памперсы протекают, если лежишь на боку.
Я сейчас уже не помню, когда у нас начался период стабильного ношения памперсов, точнее впитывающих трусов. Памперсы мама не носила: они подходят для лежачих, а мама у меня все годы помаленьку шмыгала на ножках. Поэтому бесплатные памперсы я продавала, а на вырученные деньги покупала на Озоне или Авито труселя.
Но мама и без спец. трусов долгое время обходилась. Иногда она не успевала в туалет, иногда не чувствовала, что немного метит за собой дорожку, но в целом всë было не настолько критично, чтобы упаковывать маму в подгузники. Я дальше буду писать "подгузники", "памперсы", но на самом деле буду называть впитывающие трусики.
Я на маму, конечно, покрикивала за еë ссыкотные проделки, но это больше для порядка и чтобы выпустить пар, а не потому, что мне было невыносимо сложно подтереть за мамой дорожку. Я решила, что лучше потерплю, буду замывать за мамой пол, но зато маме будет комфортно без этих удушающих трусов.
Она у меня ходила либо совсем без трусов, либо в обычных человеческих хлопковых, точнее бамбуковых, труселях. Всë везде дышало и проветривалось.
Много лет назад я открыла для себя бельë из бамбука и с тех пор покупаю только его. Оно намного комфортнее хлопкового. После бамбука хлопковые трусы на себе я ощущала как средневековую кольчугу для консервирования причинного места. Маме я тоже покупала бельë из бамбука.
Я, как и многие ухаживающие, славлю того, кто придумал памперсы, непромокаемые одноразовые пеленки, но если самóй в этих подгузах походить и на этих пеленках полежать, то быстро поймëшь, какая это каторга.
Зазывающие обещания производителей и завлекающие картинки на упаковках, что, мол, наши пеленки дышащие, а памперсы - воздухопроницаемые, не имеют ничего общего с действительностью.
У меня когда-то в жизни приключилась ситуация, когда пришлось спать на непромокаемой пеленке и несколько часов походить в спец. трусах. Это была каторга.
Извините за подробности, но ночью я не могла заснуть, потому что попа, поясница, спина потели нещадно. Пот не лился, но эти места были в испарине, было четкое ощущение, что тело не дышит. А уж в памперсах я совсем, пардон, упрела.
Следующую ночь я провела в блаженстве, как нормальный человек - на матрасе и льняной простыне, а днëм я ходила в обычных трусах. С тех пор меня не отпускает мысль, какие всë-таки ужасные вещи выпускают для ухода за больными. Летом в них, наверно, совсем ад.
Да, они сильно облегчают уход, но какая же му́ка в них ходить и на них лежать! Поэтому я максимально оттягивала момент использования благ цивилизации для мамы. Тем более, повторюсь, недержание мочи у мамы не было таким, что за ней всë прям лилось и квартира утопала в моче. Мама у меня щеголяла либо совсем безо всего - в платье или халате, либо в бамбуковых трусах.
Я понимала, что всю жизнь такая лафа продолжаться не будет, когда-то придут и пеленки, и памперсы, никуда не денешься от них.
Первые звоночки начались с того, что мама стала мочить ночью постель. Она чувствовала позывы, поднималась в туалет, но пока ворочалась, вставала - проливала немножко. Я вскакивала в ночи, бежала помогать маме добраться до туалета. Основное мама доносила до него, но обратно-то как, во влажную постель ложиться, каждую ночь простыню менять?
Натягивать на маму из-за нескольких капель памперсы я посчитала излишним, поэтому нашла в своем мешке по шитью кусок материала. В этот мешок я складывала отрезы, оставшиеся после раскроя вещей.
Кусок темной полушерсти, который я оттуда извлекла, был из моего детства - маме его в дефицитные годы давали (в смысле продавали) на еë швейной фабрике. Мама мне тогда сшила из него юбку в складку. После юбки остался кусок, который был достаточно большой, но в то же время ничего выкроить из него было нельзя.
Вот этот кусок я и стала подстилать маме. Вдвое сложенный, плотный, он дышал, но хорошо удерживал влагу, моча не протекала на простыню. Мама ночью вставала в туалет, я убирала из-под неë обсиканную ткань, а дальше мама без происшествий спала до утра.
Потом ситуация усугубилась - ещë и ещë, и в конце концов мама стала спать на ткани в памперсах. Я не знаю, существуют ли впитывающие трусы, которые не протекают. У нас протекали все - разных фирм, с разным количеством капель, разной толщины.
Если б мама всю ночь лежала на спине, то, возможно, протекания можно было бы избежать. Но мама все годы жизни с папой привыкла спать на боку, лицом к нему, уткнувшись носом ему в плечо, нижней частью тела на своей стороне, а грудью и головой на папиной подушке.
Когда папы не стало, мама всë равно машинально укладывалась на бок, тянулась к подушке рядом и напоминала какой-то изогнутый крючочек. По утрам, приходя маму будить, я с грустью смотрела на мой крючочек, который всë изгибается и изгибается, да только уже не к кому.
Темный лоскут претерпел много ссыкалок. Иногда пропитывалось на простыню, но чаще всë каким-то чудесным образом задерживалось в этой ткани. Позже пошли в ход и клеенки, и непромокаемые одноразовые пелëнки, но до всего этого мама, даже когда начались ночные кровотечения, обходилась отрезом ткани.
Когда пошли серьезные дела у мамы и мне пришлось решать разом много проблем, этот кусок ткани я, видимо, автоматически куда-то откинула, не постирав. Кажется, он лежал у меня на коробке с инвалидной коляской. Сверху я навалила новые жуткие предметы нашего бытия - мочеприемники, упаковки с пеленками, лекарства, пакеты с пластырями, промывками.
Через месяц после смерти мамы, разбирая пеленки, упаковки, пузырьки, я наткнулась на этот лоскут. Села и стала его нюхать. Да, он пах мочой, но для меня это был запах МАМИНОЙ мочи, запах той жизни, когда мама была жива. Это был предмет из жизни, где мне, как я сейчас понимаю, жилось легко.
Тогда, в моменте, я этого не понимала, мне казалось, что это ужас ужасный, ноша неподнимаемая - мало того, что я с ума схожу взаперти с дементной мамой, - так у нас еще и ссыкалки, и тряпки все эти. Но потом, когда пошли кровотечения, мама стала сутками спать, перестала писать, ей вывели нефростому, мама обессилела, слегла и началось страшное - тут я поняла, какая легкость бытия связана у меня с отрезом-подстилкой.
Я сидела после смерти мамы на диване, нюхала тряпку, и на какое-то время возвращалась туда, где было счастье - всего лишь ссыканье, живая мама, на ножках, я покрикиваю на неë по утрам при пробуждении, поднимаю маму, она послушно семенит на кухню, усаживается на коронное законное место - у окна у батареи и, ласково глядя на всë вокруг, ждет завтрак. Я сейчас пишу и не верю, что так было.
К сожалению, и папа, и мама остались в моей памяти в сáмом своëм тяжелом состоянии. Когда я их вспоминаю - в любое время, они всегда возникают передо мной в том состоянии, в котором были в последние дни жизни.
Папа - изможденный до скелета, с запавшим до спины животом - прямо провал, яма вместо живота, с тоненьками руками, в которых уже не было сил и папа с трудом мог опереться на них. Мама - тихая-тихая, уставшая, обессиленная, доверчиво глядящая на меня, с набухшим животом, с трубкой в боку.
Я хочу помнить родителей пусть не здоровыми и молодыми, но хотя бы такими, какие они были за год до смерти. Но - нет, память выставляет мне свои картинки. Наверно, это потому, что ужас, страх, напряжение, события последних месяцев жизни мамы и папы были так велики, что перебили всë остальное и погребли под собой образы родителей той поры, когда жизнь была терпимой, можно было вдохнуть.
Эта тряпка, пахнущая прошлой жизнью, столько во мне подняла, всколыхнула! Вообще, замечаю, что вещи, связанные с мамой, приобретают сакральное значение, становятся своего рода святыней, тянут за собой не просто воспоминания, а целый пласт жизни, о котором я могу долго и подробно рассказывать.
А может быть, это защитная реакция психики, которая уводит меня от болезненного в детальное описание вещей, позволяя тем самым сохранить устойчивость, разум. Когда-то в школе мне сразу несколько учителей сказали, что у меня крепкая психика, которая вытянет меня к жизни из любых потрясений. Я это запомнила.
То же самое я услышала несколько лет назад, во время ухода за мамой, когда я училась на психолога. Снова несколько преподавателей сказали мне про психику, и по тестам я вышла с самой устойчивой психикой. Не пойму: как так?
Я совсем не чувствую себя человеком с твердым рассудком, сохраняющим трезвый взгляд на вещи в тяжелых ситуациях.
Но возможно, психика считается устойчивой, когда она действует вот так хитро - ставя заслонки перед болезненными воспоминаниями, отвлекая меня сторонними разговорами, уводя меня от страшного в: "Давай мы с тобой в переживания, накатывающие от запаха лоскута, не будем погружаться, а лучше расскажем про тряпку длинную историю - как она появилась, что с ней приключилось, как всë продолжилось, а?" И в итоге я целый рассказ посвящаю тряпке. Но в то же время для меня в нëм много мамы и есть место моим чувствам.