Когда рассматриваешь портреты, разделённые годами, удивляешься каждый раз: на них будто два разных человека.
Вспоминается легенда о картине Леонардо да Винчи "Тайная вечеря": образы Иисуса и Иуды писались с одного натурщика с разницей в несколько лет.
Однажды в церковном хоре Леонардо увидел молодого певчего, его лицо поразило художника своей чистотой и одухотворённостью. Для создания образа Христа ему нужно было именно такое, и он пригласил юношу позировать ему.
Найти же подходящее лицо для создания образа Иуды он долго не мог. Наконец, спустя несколько лет, он увидел бездомного нищего, удивительно подходящего для этой цели. Когда нищий вошёл в мастерскую художника, то вспомнил, что раньше уже был здесь и с него писался образ Иисуса. Леонардо был поражён, как изменилось от пережитого лицо певчего.
Перед нами ещё один портрет Анны Голубкиной – между ними целая жизнь, хотя разделены они несколькими годами.
Что же так сильно должно было повлиять на эту молодую женщину с чистым, ясным взором, чтобы её лицо стало таким угрюмо напряжённым.
Ясноглазая двадцатипятилетняя девушка приехала из Зарайска в Москву, чтобы изучать технику обжига и роспись по фарфору в только что основанных Классах изящных искусств Анатолия Гунста. Обучение шло хорошо. Через год она перешла в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, где училась еще три года. Настолько успешно, что ее взяли в Петербургскую Академию.
Но в ее стенах Голубкина провела всего несколько месяцев — в 1895 году, стремясь к новым вершинам, она едет учиться в Париж. В творческом отношении он почти ничего не дал Голубкиной, а в личной судьбе то ли дал, то ли отнял очень многое.
Вот это – "то ли … то ли" от того, что доподлинно неизвестно, и можно лишь догадываться, что привело Голубкину к страшному духовному кризису и решению покончить с собой. Можно догадываться, потому что причина этой неопределённости - не только крайняя сдержанность Голубкиной во всем, что касалось ее внутренней жизни, но и крайняя щепетильность людей, окружавших её и оберегавших её тайну. И это вызывает невольное уважение к этим людям. Если бы рядом со всеми нашими великими были такие же люди, как рядом с Голубкиной, великих ценили бы только по их произведениям, не поднимая всю муть человеческой души на поверхность, на обозрение людям, которые далеки от всего прекрасного – им дай только вывалять в грязи гениальность и одарённость, тем самым оправдывая свою никчёмность и бесталанность.
По меткому выражению одного из биографов, общими усилиями близких людей почти стерта со "стекол вечности" трагедия, пережитая Анной Семёновной в Париже.
Вот что пишет в своих воспоминаниях художник Н. П. Ульянов, которого Лев Толстой спросил однажды о Голубкиной:
"Я слышал, что она хотела покончить самоубийством в Париже. Как это было?"
Я сообщил известные мне подробности этого факта: сначала она бросилась в Сену. Ее спасли. Потом — отравилась.
Заподозрить Ульянова в передаче непроверенных сведений, пустых слухов невозможно. Он слишком уважал своего собеседника.
В книге А. Каменского "Рыцарский подвиг" – биографическом произведении о Голубкиной — говорится, что у Анны Семеновны была неудачная связь с французским скульптором.
Исходя из этого, случившееся в Париже легко домыслить.
В Париж приехала русская девушка редкой выразительной красоты с зарайскими корнями. Ей уже за тридцать, но она не стала синим чулком, старой девой, перестарком, сохранив во всем облике нежное, нетронутое, девичье. Душа у нее была неискушенная, доверчивая, наивная и незащищенная, но проснувшаяся для любви.
В очерке «Вдали музыка и огни» Юрия Нагибина об этом периоде жизни Голубкиной читаем такие предположения автора:
Анна Семеновна оставалась чужда богемной жизни, чужда вечернему Парижу и всем его соблазнам прежде всего потому, что у нее не было денег на развлечения… Главная причина затворничества — в обостренной совестливости: семья не для того надрывается на огородных грядах, чтобы она фланировала по нарядным парижским улицам в беспечно веселой толпе. Приехала сюда учиться, вот и учись, работай, работай до черноты в глазах…
Париж, от которого она спасалась стенами мастерской, вечерними глухими шторами, сосредоточенным на своем, не ловящим окружающего взглядом, сам пришел к ней, легкий, светозарный, ликующий, сокрушил все призрачные преграды и взял в плен нетронутую душу. Мне именно таким представляется молодой человек, сыгравший роковую роль в жизни Голубкиной: светлым, легким, открытым, очаровательным и поверхностным, ибо глубокие, сумрачные, трудные натуры тянутся к тем, на ком лежит свет… Наверное, он был даровит (Париж делал хоть на время даровитым каждого), весел, разговорчив, не обделен общим умом среды, нежен, настойчив и покоряюще искренен. Да, да, он искренне желал красивую, неординарную, талантливую и значительную русскую девушку, так разительно отличавшуюся от всех парижских девиц, клубившихся вокруг художников. Неподдельны были хрустальные слезы его нетерпения.
Вероятно, Анна Семеновна никогда ещё не слышала обращенных к ней слов любви. Она не то, чтобы потеряла голову, она ответила настоящей любовью на парижский суррогат страсти и подарила всю себя любимому. Надо думать, что у ее возлюбленного к восторгу первого обладания примешалось смятение, когда он обнаружил девочку во вполне зрелой на вид женщине. Ему вовсе ни к чему был подобный дар, накладывающий обязательства.
У Нагибина же читаем:
она видела в человеке, которому отдала себя, не «партнера», а друга сердечного, сопутника, мужа, пусть и не привязанного официальными узами (кому они нужны). А на легкого, праздничного попрыгуна надвинулась тяжелая зарайская истовость, давящая сила печального русского чувства с преданностью, в которой он не нуждался, с готовностью отдать за любимого жизнь, что в его представлении было просто дурным тоном… И он просто бежал, исчез, испарился. Он не был злодеем, подлецом — обычный парижский... обаятельный персонаж из водевиля, которого вдруг поместили в трагедию, где ему не ужиться.
Сильное, ошеломляющее переживание, крушение всех женских надежд привели ее самоубийству, которое хотя и не удалось, но оплачено было тяжелейшим нервным и душевным срывом. По приезде в Москву, Анна Семеновна очутилась в нейро-психиатрической клинике известного профессора Корсакова.
Эта единственная за всю жизнь любовь привела не только к двукратной попытке самоубийства, но и к одиночеству на все оставшиеся дни, к бессемейственности и бездетности. Детей ваяла с особой любовью.
Она никогда уже не оправилась полностью от этого потрясения. Это подтверждает М. В. Сабашникова в письме к Максимилиану Волошину: "Вы спрашивали, что я называю чистым сердцем? Это не смешанное, цельное — вот как у нее (у Голубкиной), только у нее силы не хватило вынести его. Ее ничто не согнет, но она уже сломана. Я думаю, что она очень больна, у нее изранено сердце".
Но назвать её сломленной невозможно. К ней вернулись и физическая крепость, и бодрость, и неуемная жажда труда и жадная приметливость к человеческим лицам. Правда, что-то не вернулось — доверие к людям, способность радоваться...
Глубоко запрятанная поначалу мысль об обреченности на полное одиночество с годами трансформировалось в необходимое условие проявления таланта. Она говорила однажды молодой писательнице, только пробовавшей силы в литературе: "Если хочешь, чтобы из твоего писательства что-нибудь вышло, не ходи замуж, не заводи семьи. Искусство связанных рук не любит. К искусству надо приходить со свободными руками. Искусство — это подвиг, и тут нужно все забыть, а женщина в семье — пленница. У мужчин все это по-другому проходит".
Возможно, она права. По крайней мере, произведения Анны Голубкиной можно назвать песней в камне.
Жаль только, что песню своей любви ей допеть не удалось…