Марфа стояла у массивной русской печи, её морщинистое лицо, подсвеченное отблесками огня, выглядело как застывшая маска. На полу, в плетёной корзине, лежал младенец, завернутый в старую, потрёпанную обмотку. В комнате висел тяжёлый запах крови, смешанный с терпким ароматом сушёных трав, разложенных на длинном деревянном столе.
Старуха, слегка прихрамывая, подошла к столу, на котором стояли кувшины с мутной жидкостью и грубо обструганные миски. Она взяла горсть сушёных листьев, бросила их в один из кувшинов и начала что-то тихо бормотать. Её слова звучали глухо и странно, словно вырванные из давно забытого времени. Марфа на мгновение остановилась и повернула голову в сторону корзины. Младенец тихонько посапывал, ничего не понимая.
Печь раскалилась, железные дверцы едва сдерживали жар, издавая глухой звон. Марфа сняла с крюка старый медный котёл, покрытый пятнами ржавчины и копоти. Она осторожно поставила его в очаг, где пламя с жадностью обхватило металл, как будто само голодало.
Старуха не спешила. Время словно застыло. Она достала из угла длинный нож с заточенным до блеска лезвием. Подойдя к корзине, Марфа взглянула на младенца с холодным, отрешённым выражением. В её глазах не было ни жалости, ни сомнений — только пустота. Одним резким движением она схватила ребёнка за ножку и подняла высоко так что лицо младенца оказалось напротив ее старческого.
«Мягче будет, если доварить до утра», — пробормотала она себе под нос, оглядывая избу. На лавке стоял ряд глиняных мисок, готовых к утренней раздаче. Завтра она снова спасёт деревню от смерти накормив немецких солдат, так они всегда добрее и не трогают жителей.
******
Марфа держала младенца за ножку, грубо и без жалости. Тонкая кожа ребёнка побелела от её хватки, а слабый плач перерос в пронзительный крик, заполнивший хижину. Старуха наклонилась ближе, её лицо застыло в холодной гримасе. В другой руке она держала длинный, блестящий нож, лезвие которого отражало свет от раскалённой печи.
Она приблизила нож к крошечному телу, готовая одним точным движением прекратить вопли. Но прежде чем её руки смогли завершить задуманное, дверь хаты распахнулась с грохотом. На пороге стояли немецкие солдаты. Впереди был капитан — высокий, с резкими чертами лица и выражением крайнего раздражения. Его сапоги гулко ударили о пол, отряхивая снег.
Марфа замерла, рука с младенцем опустилась ниже, и его тело коснулось пола. Вопли ребёнка не стихали. Капитан, скривившись от этого звука, шагнул вперёд, его голос взорвал тишину:
— Du bist verrückt, alte Hexe! Ты сумасшедшая ведьма! — заорал он, направив на неё палец. — Ты что, кормила нас этим? Человечиной?
Он повернулся к своим солдатам, которые молча переглядывались. Слова капитана, казалось, пробудили в них ужас, но никто не осмеливался заговорить прежде него.
Ребёнок продолжал плакать, истошный звук отражался от стен. Капитан схватился за голову, прошёл пару шагов и резко выхватил пистолет. Он на мгновение замер, целясь, а затем, не моргнув, выстрелил. Хлопок выстрела заглушил детский крик. Младенец обмяк, а его крошечное тело упало на пол.
Марфа только усмехнулась, её тонкие губы дрогнули в почти невидимой улыбке. Капитан обернулся к ней, его лицо побагровело от ярости.
— Ты... Ты проклятая тварь! Я тебя вздёрну! Но перед этим ты будешь мучиться!
Старуха медленно подняла взгляд, её глаза, тёмные и блестящие, встретились с его. Она заговорила низким, хриплым голосом, который, казалось, вибрировал в воздухе:
— Вы уже обречены. Все до единого. Пили кровь, ели плоть невинных. Прокляты до седьмого колена! Вы и ваши дети… — Она сделала паузу, глядя в глаза каждому из них. — Вы будете гнить заживо, стонать в своей грязной солдатской могиле, а ваши души не найдут покоя.
Её смех прорезал воздух, холодный, будто шёл из самой преисподней. Солдаты попятились, кто-то из них перекрестился. Капитан выругался, его рука задрожала, сжимая пистолет.
— Замолчать! — прорычал он, но его голос звучал уже не так уверенно.
Марфа перестала смеяться и склонила голову, словно в насмешливом поклоне.
— Стреляй, милок, — тихо сказала она. — Всё равно твоя пуля тебе вернётся.
Капитан направил оружие ей в лицо, его палец на спусковом крючке едва заметно дрогнул. Но в этот момент пламя в печи вспыхнуло ярче, словно живое, освещая комнату зловещим кровавым светом. Солдаты закричали, а капитан оглянулся на источник света.
Печь заскрипела, из её нутра донёсся гулкий, низкий звук, будто кто-то звал их по именам.
— Что это за чёрт? — выдохнул один из солдат.
Марфа не ответила. Она просто стояла, глядя на них с тем же бесстрастным лицом, а на губах застыла улыбка.
******
— Взять эту ведьму! Немедленно!
Солдаты двинулись вперёд, стараясь не смотреть на пылающую печь, которая, казалось пылала вопреки всему логичному. Двое мужчин схватили Марфу за руки. Она не сопротивлялась, её морщинистое лицо оставалось спокойным, а губы шептали слова, которых никто не понимал.
— Вы все умрёте, — тихо проговорила она, когда её выводили из дома.
На улице уже собралась толпа деревенских. Их согнали к одному из старых сараев, солдаты угрожали оружием, не давая никому убежать. Люди молча смотрели на Марфу, на её согнутую спину, на её взгляд, в котором не было страха только жуткая злоба.
Старуху привели к дереву, на которое уже натянули верёвку. Солдаты слаженно действовали под командой капитана. Один из них сделал петлю, накинул её на шею Марфе и крепко затянул.
— Повесьте эту проклятую ведьму! — рявкнул капитан.
Её подняли на высоту, и старуха забилась, но недолго. Тело медленно затихло, а её лицо исказилось в странной усмешке. Когда она перестала дёргаться, капитан подошёл ближе, вытащил пистолет и, прищурившись, выстрелил в её бездыханное тело.
— Für alle Fälle... На всякий случай, — пробормотал он.
Следом за капитаном ещё двое солдат подняли винтовки и выпустили несколько очередей в её безжизненное тело. Пули разрывали одежду, выбивали куски плоти, но лицо Марфы всё ещё хранило загадочную усмешку.
— Сжечь всё дотла, — распорядился капитан.
Людей, согнанных в сарай, начали загонять внутрь. Крики женщин, детей, и молитвы стариков заглушались окриками солдат. Дверь захлопнули, а один из них плеснул горючей жидкостью на стены. Когда огонь охватил строение, поздний вечер наполнился дымом и воплями.
Капитан стоял у края горящего сарая, закуривая сигарету. К нему подошёл сержант, нервно оправляя свой ремень.
— Herr Hauptmann... Мы... Мы что будем докладывать? Это... Это было странно. Никто не поверит, если мы скажем про ведьму.
Капитан окинул взглядом догорающий сарай, задымленные деревья и мёртвое тело Марфы, всё ещё висящее на дереве.
— Никто не должен знать, что здесь произошло, — сказал он, смахивая пепел с сигареты. — Напишем, что партизаны. Они напали, мы уничтожили деревню. Всё.
Сержант нервно кивнул.
— И помни, солдат, — добавил капитан, его взгляд стал ледяным, — нас с тобой здесь не было.
Сержант вытянулся по струнке и отдал честь, но его руки заметно дрожали.
— Jawohl, Herr Hauptmann.
Капитан затушил сигарету об землю и, бросив последний взгляд на висящее тело, приказал:
— Уходим.
Солдаты начали собираться, кто-то поджигал последние дома, чтобы скрыть следы, кто-то просто избегал смотреть на то, что осталось от деревни. В их глазах был страх, от которого невозможно было избавиться. В печи дома Марфы, несмотря на её смерть, всё ещё горел огонь, а из трубы поднимался густой, чёрный дым. Груды маленьких костей и черепов лежали в углу ее дома.
*****
Солнце стояло высоко, слепящее и безжалостное. Немцы, отчаянно отбиваясь, укрылись в небольшом лесочке. Пот катился с лиц, пыль и кровь смешались на их униформах, а глухой стук далёких орудий напоминал о том, что помощь не придёт.
Капитан кричал, его голос звучал, как хриплый лай.
— Держать позиции! Не сдавать ни метра!
Солдаты, спрятавшиеся за кусты и в ямы среди корней деревьев, жали на спусковые крючки выглядывая что бы прицелится, но оружие снова и снова отказывало. Автоматы трещали впустую, затворы заедали, пули выпадали из стволов, как мёртвые. Один солдат, нервно прицелившись, услышал громкий щелчок и, не успев понять, что произошло, получил осколок своего же патрона в лицо. Его крик заглушил грохот сражения.
— Что за чёрт?! — выругался один из солдат, лихорадочно пытаясь зарядить карабин.
Его товарищ рядом схватился за голову:
— Они прокляты! Это ведьма нас прокляла!
Слова остались в воздухе, как шёпот, от которого не стало легче. Внезапно кусты слева взорвались дождём осколков и земли. Граната, брошенная с идеально точной дистанции, разнесла сразу троих. Один из них, с оторванной ногой, на мгновение ещё пытался кричать и бежать.
Капитан, хватая воздух, бросился к укрытию. Его пистолет, как назло, выстрелил один раз и тут же заклинил. Он бросил его на землю, рванул карабин у ближайшего солдата, но оружие трещало, как старый механизм, и снова не выстрелило.
— Проклятье! — зарычал он, вглядываясь в лес.
— Herr Hauptmann! Мы окружены! Они идут со всех сторон! — заорал сержант, упавший на колени.
Капитан поднялся, вытирая с лица грязь и пот, и увидел то, чего боялся больше всего: из-за лесных зарослей показался силуэт. Танк. Советский Т-34 медленно катился вперёд, как голодный зверь, что только выбирает момент для броска. Его броня блестела на солнце, а из орудия уже целились прямо в их укрытие.
— Подготовиться! Гранаты! — рявкнул капитан, но его приказ тонул в панике.
Солдаты пытались найти хоть какое-то оружие, но ничего не работало. Один из них рванул вперёд с гранатой в руках, но оступился, и взрыв разметал его тело прямо у ног остальных.
Танк остановился. На мгновение всё застыло. Капитан, тяжело дыша, поднял глаза на его башню, будто пытался найти там хоть какую-то милость.
Милости не было.
Снаряд вылетел с оглушительным грохотом, ударив прямо в укрытие. Взрыв смешал всё: деревья, землю, мясо и металл. Осколки летели во все стороны, разрывая тела, разбрасывая конечности. Солдаты кричали, но звуки их голосов тонули в треске разрушения.
Капитан почувствовал, как его тело подбрасывает в воздух. Он ударился о дерево, кровь хлынула из его груди. Он уже не чувствовал боли, только видел, как танк продолжал двигаться вперёд, давя всё на своём пути.
Последний его взгляд упал на остатки своего отряда: кровавое месиво, перемешанное с грязью и щепками. Затем наступила тишина, прерываемая лишь скрипом гусениц и уханьем далёких орудий.
Лес стоял пустым. Только дым от разрушения стелился среди пней деревьев.