Прославленный герой первой русской революции, один из руководителей восстания на крейсере «Очаков» в 1905 году, Петр Шмидт родился в семье потомственных морских офицеров. Его отец был настоящим героем и дослужился до контр-адмирала, а дядя и вовсе — полным адмиралом, кавалером всех российских орденов — пользовался невероятным уважением на флоте и при дворе.
По какой причине Петр Шмидт сделал свой выбор и женился на падшей женщине, погубив свою карьеру? Удалось ли ему победить её душевную грубость? Как завязался семимесячный роман в письмах между Петром Шмидтом и Зинаидой Ризберг?
Сам юный Петр Шмидт подавал большие надежды: отлично учился, хорошо рисовал, был прекрасным оратором. Но как сказано в фильме «Доживем до понедельника»: «Главный его талант — это дар ощущать чужое страдание острее, чем собственное. Именно из такого теста делались праведники на Руси... И поэты. И бунтари». Ему прочили блестящую военную карьеру, но юный Петр совершил первый неожиданный поступок, который навсегда поставил на ней крест. Идеалист и романтик Шмидт, увлеченный Достоевским, однажды встретил проститутку со звучным именем Доминика и решил ее перевоспитать, помочь ей зажить новой жизнью. Вот что говорил он сам: «Жаль мне ее стало невыносимо. И я решил спасти эту женщину. Пошел в банк, у меня там было 12 тысяч, взял эти деньги и все отдал ей. На другой день, увидев, как много душевной грубости в ней, понял: отдать тут нужно не только деньги, а всего себя. Чтобы вытащить ее из трясины, решил жениться». В то время, конечно, такое самопожертвование было модным среди интеллигенции, но чтобы такое сотворил юноша из настолько известной и родовитой семьи — это было что-то в обществе невиданное, настоящий шок!
Отец юноши проклял сына и вскоре умер, а родная сестра разорвала все связи, не в силах ему этого простить. Карьера была навсегда загублена: по негласному кодексу морской офицер мог жениться только на дворянке. Исключительно благодаря дяде-адмиралу его не выгнали с флота, но другие офицеры Петру Шмидту такой проступок не забыли: после одного из конфликтов он дал офицеру, оскорбившему Доминику, пощечину и был отправлен в отставку. Вот так оказалась разрушена вся его жизнь...Однако, даже пожертвовав всем, из этой Галатеи вылепить ничего путного у Шмидта не получилось... Доминика была жадной и завистливой, закатывала истерики, смолила папироски, беспросветно пила и изменяла мужу налево и направо... Зато у них родился сын — единственный сын лейтенанта Шмидта, Евгений. Вот что он вспоминал о своем детстве: «Мать моя была настолько ужасна, что приходится поражаться нечеловеческому терпению и воистину ангельской доброте моего отца, вынесшего на своих плечах 17-летнее каторжное ярмо семейного ада». Вот уж воистину: «благими намерениями вымощена дорога в ад»…
На «гражданке» Петр Шмидт увлекся воздухоплаванием и даже отправился в Париж, учиться у знаменитого аэронавта Эжена Годара. Конечно же, супругу взял с собой, в надежде, что воздух Франции вол- шебным образом победит ее душевную грубость. Водил ее в Лувр, чтобы разбудить тягу к прекрасному, но Доминике на сокровища мирового искусства смотреть было скучно и неинтересно, куда интереснее разглядывать прогуливающихся дам и злословить. В общем, чуда не случилось. Затея с воздухоплаванием тоже провалилась с треском: гастроли по России с подъемом на воздушном шаре сорвались. Зрители охотно раскупали билеты, вот только деньги приходилось возвращать, так как шар у нашего героя никак не взлетал...
Тут судьба, кажется, начала оттаивать: Доминика встретила мужчину своей мечты: женатого, но весьма состоятельного присяжного поверенного, тот купил ей особняк и даже рысаков. Петр Петрович наконец-то развелся со своей женой. А дядя-адмирал смог добиться возвращения Шмидта на флот: он устроил его командовать отрядом из двух миноносцев на Черноморском флоте. «Сослуживцы относились к нему с величайшим уважением, — пишет Евгений Шмидт, — матросы же его положительно обожали и были готовы за него в огонь и воду.
— Под его благородием, папашенькой вашим, как у Христа за пазухой, можно сказать, живем, — говорил мне в 1905 г. один из матросов отцовского миноносца. — Вечно Бога буду молить за него и детям своим накажу, потому не было такого человека и не будет! — закончил мой собеседник с таким горячим и сильным чувством, что даже слезы выступали у него на глазах от волнения. Но не одни матросы любили отца. Его любили все, кто только знал, кто хоть на короткое время сталкивался с ним в жизни. Обаяние отца действовало неотразимо. Даже жандармский ротмистр, стороживший отца в очаковском каземате, даже прокурор, добивавшийся для него смертного приговора, говорили о нем не иначе, как с удивлением и восторгом». И ничто не предвещало беды, но тут будущий герой революции опять попал в переделку.
Ему поручили доставить крупную сумму денег по новому месту службы, и он бесхитростно положил ее в карман. Все произошло, как в романе. Прекрасную незнакомку сначала он увидел на ипподроме за несколько часов до поезда. Смотрел так пристально, что дама смутилась и ушла, как казалось, навсегда... И тут в поезде спустя всего несколько часов в его купе зашла Она! Даму звали Зинаида Ивановна Ризберг.
Она была замужем. Порывистый и романтичный Петр Петрович Шмидт сразу объявил: их встреча — это судьба! Он влюбился по-настоящему, впервые и навсегда. Они ехали вместе всего 40 минут, но казалось, прошла вся жизнь. Так начался их роман в письмах, который длился всего 7 месяцев. Когда Она вышла, он не мог думать ни о чем другом, какие уж тут деньги. В мечтах о Прекрасной Даме он и заснул, а проснувшись, понял — его обчистили... Многострадальному Шмидту грозил военно-полевой суд, но снова выручил дядя, который внес за него всю сумму. Петра Петровича отправили в отставку без присвоения полагающегося звания капитана второго ранга, без пенсии и без права ношения мундира! Оставшийся волею судьбы в Севастополе, Шмидт почти ежедневно писал Зинаиде Ивановне, много рассказывал о сыне и себе, о всех своих проблемах и мыслях: «Как бы ни проходил мой день — в утомительной ли и бессмысленной службе, в работе моей, которую я люблю... я много, много раз успеваю подумать о вас... Сегодня дивное утро, я проснулся очень рано, открыл окно, на меня пахнуло утром, свежестью и радостью, и я подумал о вас. Мне легче с думою о вас, думы отводят грусть, дают энергию к работе. Наша мимолетная, обыденная, вагонная встреча, наше медленно, но идущее все глубже сближение в переписке, моя вера в вас — все это наводит меня часто на мысль о том, пройдем ли мы бесследно для жизни, друг для друга. И если не бесследно, то что принесем друг другу: радость или горе?..»
Сам Евгений запомнил этот период так: «При нашей тесной совместной жизни я не мог не заметить, что нечто новое, чуждое мне, вошло в жизнь моего отца. Он почти совсем перестал спать и писал кому-то до утра бесконечные письма... Наконец в один прекрасный день (для меня этот день совсем не был прекрасным) на отцовском письменном столе появился большой кабинетный портрет незнакомой мне молодой женщины еврейского типа. Тут я не выдержал, подошел к отцу и спро- сил его дрожащим голосом, что это за особа. Отец на минуту задумался, потом поднял голову и, смотря мне прямо в глаза, просто и решительно произнес:
— Это самый близкий мне человек.
До сего момента я думал, что самый близкий человек для отца — я, его единственный сын. Оказывается, нет. Женщина, которую я никогда не видал, о которой отец, в первый день по возвращении из Измаила, обмолвился лишь несколькими словами, стала между мной и отцом, оттеснив меня на второй план. Удар был настолько неожиданным и ужасным, что у меня потемнело в глазах. Я очнулся, когда отец схватил меня в объятия.
— Сынишка, глупый мальчик, как смел ты так дурно понять? — говорил отец, прижимая меня к груди и утирая слезы, целым потоком хлынувшие из моих глаз. — Неужели я должен еще объяснять, что если кто и может быть самым близким мне человеком, то только после тебя. Тебе нечего бояться конкуренции, дрянной мальчишка! — шутливо закончил отец, давая мне легкого тумака... Отец вынул из ящика письменного стола несколько писем г-жи Р. и стал читать, время от времени вопросительно на меня поглядывая. Несмотря на свои 16 лет, я сразу понял, в чем дело. Грязная особа, прошедшая огонь и воду, авантюристка, вела ловкую, беспроигрышную игру. В письмах она ускользала, не поддавалась отцу, сдерживая его порывы и охлаждая бумажные потоки его пламенных излияний, но лишь для того, чтобы, доведя экзальтированного, детски-доверчивого и впечатлительного отца до белого каления, тем вернее завлечь в свои сети».
А на дворе уже был 1905-й... время было очень неспокойное. Лев Троцкий напишет: «Дух мятежа носился над русской землею. Какой-то огромный и таинственный процесс совершался в бесчисленных сердцах... страна не знала ни минуты покоя. Стачки рабочих, непрерывные митинги, уличные шествия, разгромы имений, забастовки полицейских и дворников и, наконец, волнения и восстания матросов и солдат». В газетах даже появилась горькая шутка, что на Кубани забастовали воры: решили две недели не воровать.
17 октября 1905 года Николай II издал манифест, гарантирующий «незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов». Поверив, идеалист Петр Шмидт выступил на митинге и призвал городские власти освободить из тюрьмы политических заключенных. Он был так убедителен, что толпа ринулась к тюрьме. Их встретили залпы из оружий. Над могилой павших Шмидт сказал: «Клянемся никогда никому не уступить ни одной пяди завоеванных нами человеческих прав. Клянемся!» Клятву повторили тысячи пришедших проводить погибших в последний путь. Его речь на похоронах погибших во время бунта стала знаменитой и попала почти во все российские газеты. Тем временем революция набирала обороты: в Севастополе создали Совет матросских, солдатских и рабочих депутатов, Петра Петровича объявили его пожизненным депутатом, и власти пошли на уступки: его освободили. В это время на крейсере «Очаков» вспыхнул мятеж: матросы восстали против жестокости командира. Восставшие захватили корабль, но управлять крейсером никто из них не мог! И тогда они обратились к Петру Шмидту — единственному морскому офицеру, вставшему на сторону революции. Когда матросы пришли к нему, у него уже был билет — он собирался уехать в Киев к сестре. Шмидт понимал: восстание обречено на провал, но согласился — ведь честь превыше всего. Да и как еще мог поступить человек, пожертвовавший своей жизнью, чтобы перевоспитать первую встречную падшую женщину?
«С нами весь народ! — сказал он, прибыв на «Очаков». — Это не мятеж. Мы поднялись за народную правду. И за эту правду я готов умереть!» Почести ему оказали адмиральские. Команда выстроилась вдоль борта и трижды грянула «Ура!». Вскоре с «Очакова» сигнальными флажками было передано: «Командую Черноморским флотом. Шмидт». Еще он велел послать срочную телеграмму государю императору, в которой потребовал созыва Учредительного собрания, а в случае отказа угрожал отделить Крым от России.
«Кто этот подлец Шмидт? Неужели родственник Владимира Петро- вича?» — не поверили своим глазам при дворе. В это время сыну Петра Шмидта было всего 16 лет. Юный Евгений был также захвачен революционными идеями, как и его отец. Узнав о восстании, он самостоятельно добирается до Очакова и встает с отцом плечо к плечу на палубе мятежного крейсера. Сначала революционерам сопутствует удача: Петр Петрович смог убедить присоединиться к восстанию матросов еще 10 кораблей. Около 150 офицеров взяли в плен. Вот только офицеры до пленения сделали все, чтобы восставшим нечем было воевать — захваченные корабли были безоружны.
Из воспоминания Евгения Шмидта-Очаковского: «Мы оба чувствовали начало конца, не зная еще ничего об измене крепостной артиллерии (в чем мы убедились слишком поздно, именно — когда крепость стала садить по «Очакову» 10-дюймовыми снарядами); душевный гнет делался невыносимым и безошибочно предупреждал о надвигавшейся с каждой секундой катастрофе. И катастрофа разразилась».
Куприн стал свидетелем разгрома мятежников: «Посредине бухты огромный костер, от которого слепнут глаза и вода кажется черной, как чернила. Три четверти гигантского крейсера — сплошное пламя. Остается целым только кусочек корабельного носа... И потом вдруг что-то ужасное, нелепое, что не выразить на человеческом языке, — крик внезапной боли, вопль живого горящего тела, короткий, пронзительный, сразу оборвавшийся крик. А крейсер беззвучно горел, бросал кровавые пятна на черную воду. Больше не слышно криков. Крейсер горит до утра. До самой смерти не забуду я этой черной воды и этого громадного пылающего корабля, последнего слова техники, осужденного вместе с сотнями человеческих жизней на смерть».
Разумеется, что такое событие не могло не произвести впечатления и не оставить своего яркого следа в памяти юного Евгения Шмидта-Оча- ковского: «...Залпы прекратились, но разрозненная стрельба еще продолжалась. Мало-помалу я приходил в себя, блуждая глазами по палубе. Там царствовали хаос и разрушение. Последующими разрывами и пулеметным ливнем тела убитых были сброшены и смыты с палубы, оставив после себя одни кровавые пятна; от надстроек и приспособлений в верхних частях корабля остались бесформенные груды обломков. Я стал ходить между ними, разыскивая отца в безлюдных развалинах, и скоро встретился с ним. Он бежал с обезумевшими, остекленевшими глазами, иссиня-бледный, заглядывая во все углы и хрипло крича мое имя. Я не в силах описывать выражение его лица, когда он увидел меня целым и невредимым. — Слава Богу, слава Богу!.. — проговорил он, задыхаясь от ужаса и радости. — Господи, благодарю Тебя! Давай руку. Умирать, так умирать вместе. — Стиснув друг друга в объятиях, мы простояли несколько мгновений среди обломков корабля и осколков снарядов».
Петр Петрович Шмидт с сыном Евгением последними покинули корабль, только когда убедились, что остальные уже спаслись. Их поймали и арестовали. Николай II в те дни писал: «Еще одна тяжелая неделя прошла. Покончили с мятежом. Какой-то прогнанный со службы офицер, бывший лейтенант Шмидт, объявил себя командующим «Очакова». Его, конечно, придется расстрелять».
Из письма лейтенанта Шмидта: «Вы еще спите, Зинаида Ивановна? Встречайте же день! Встречайте весело и радостно! Не теряйте его... «что может быть сделано сегодня, не может быть сделано завтра», и неизмеримо велика ценность каждого дня, прожитого мгновения. О, как бы я хотел передать вам всю силу этого внутреннего, где-то глубоко в душе таящегося трепетного счастья. Счастья чувства, мысли, бытия!» Узнав, что Петр Шмидт арестован и его, скорее всего, казнят, Зинаида Ризберг, видевшая его всего 40 минут, все бросила, приехала и, несмотря ни на что, смогла добиться свидания. Из письма лейтенанта Петра Шмидта: «Завтра утром ты войдешь ко мне, чтобы соединить свою жизнь с моею и так идти со мной, пока я живу. Мы почти не видались с тобою никогда... Духовная связь, соединившая нас на расстоянии, дала нам много счастья и много горя, но единение наше крепко в слезах наших, и мы дошли до полного, почти неведомого людям духовного слияния в единую жизнь». Продолжение из письма Зинаиды Ризберг: «Утром за мной зашел жандармский ротмистр и повез меня к Шмидту... Петр Петрович ждал меня у окна. Когда я вошла, он подошел ко мне, протягивая обе руки. Потом заметался по каземату, схватившись рукой за голову... Из груди его вырвался глухой стон, он опустил голову на стол, я положила свои руки на его и стала успокаивать. До сегодняшней встречи мысль о смертной казни была чем-то отвлеченным, вызывалась рассудком, и после свидания, когда я увидела Шмидта, услышала его голос, увидела его живым, реальным человеком, любящим жизнь, полным жизни, этой мысли было трудно вместиться в моем мозгу…» Эта встреча потрясла Зинаиду Ивановну. Лейтенант Шмидт сильно постарел, ему можно было дать теперь не меньше 50 лет. Из письма З. Ризберг: «Свидание продолжалось около часа. Потом суд. Редкие короткие встречи. Шмидт держался бодро, старался подбодрить меня и свою сестру, с которой я была в эти дни неразлучна». Сестра, которая когда-то порвала с ним все связи, после того как он женился на падшей женщине, теперь готова была на все, лишь бы облег- чить его участь. Она даже обратилась к самому Витте, но и тот не смог помочь Петру Шмидту. Уговорили помочь и бывшую жену, ту самую Доминику. Она опубликовала в газете письмо, что Шмидт давно страдает душевным расстройством, что у него смолоду случались приступы истерии, переходящие в судороги. Что, увидев один из припадков отца, сын Евгений, мол, навсегда остался заикой. Но и это не помогло.
По какому-то странному стечению обстоятельств суд проходил в день рождения Петра Петровича. Защищал он себя сам: «Я не могу оце- нивать все происшедшее статьями закона. Я знаю один закон — закон долга перед Родиной. Не горсть матросов, нарушивших дисциплину, и не гражданин Шмидт перед вами. Перед вами на скамье подсудимых вся стомиллионная Россия, ей вы несете свой приговор, она ждет вашего решения».
Интересно, что лейтенант Шмидт был уверен, что верности импера- тору никогда не нарушал и считал себя убежденным конституционным монархистом. Он и на суде продемонстрировал благородство натуры. Прокурор потребовал казнить всех зачинщиков восстания, Шмидт брал всю вину на себя, изо всех сил старался убедить, что смертная казнь полагается только ему. В результате было решено расстрелять лишь троих из 12, а вот самого Шмидта — повесить... Это наказание было намного более позорным... Но повесить лейтенанта Шмидта не смогли. Осознавая всю опасность своего положения, палач ехал к месту казни в парике и с фальшивой бородой, но его выследили и застрелили в поезде. Власти были вынуждены заменить виселицу на расстрел. Из письма Зинаиды Ризберг: «Накануне приговора Петр Петрович сказал, что умереть в борьбе легко, а умереть на эшафоте тяжело: это жертва. 18 февраля приговор прочли в окончательной форме и разрешили нам проститься тут же, в здании суда. Я могла прильнуть к его руке... Он обнял меня, обнял сестру и заторопился... Присяжный поверенный... передал мне последнее письмо Шмидта».
Из последнего письма лейтенанта П. Шмидта: «Прощай, Зинаида! Сегодня принял приговор в окончательной форме, вероятно, до казни осталось дней 7–8. Спасибо тебе, что приехала облегчить мне последние дни. Живи, Зинаида... Люби жизнь по-прежнему... Иду на [смерть] бодро, радостно и торжественно. Еще раз благодарю тебя за те полгода жизни- переписки и за твой приезд. Обнимаю тебя, живи, будь счастлива. Я счастлив, что исполнил свой долг. И, может быть, прожил недаром. Твой Петр».
По какому-то трагичному стечению обстоятельств командовать рас- стрелом Петра Шмидта назначили друга его юности Михаила Ставраки, и тот почему-то не отказался. Хотя у другого офицера, не знакомого лично со Шмидтом, хватило смелости сказать: «Я офицер, а не палач», и ничего ему за это не было. За Шмидтом пришли в 3 часа утра 6 марта 1906 года: «Пора готовиться!» Отвезли на остров. На четверых осужденных были нацелены 48 ружей матросов, за ними на всякий случай поставили еще взвод солдат с ружьями наизготовку. Последние слова лейтенанта также были обращены к Ставраки: «Миша, прикажи стрелять в сердце».
Сына лейтенанта Шмидта Евгения арестовали вместе с горячо люби- мым отцом. 40 дней он просидел в тюрьме. Потом, видимо, не без влияния дяди- адмирала он был освобожден из-под ареста ввиду несовершеннолетия.
Февральскую революцию Евгений Шмидт встретил с воодушевле- нием: казалось бы, вот то, о чем мечтал его отец. Те права и свободы, за которые он боролся, наконец будут приняты. А Временное правительство, удовлетворив просьбу Евгения Шмидта, разрешает ему именоваться Шмидтом-Очаковским, чтобы сберечь в своем роду память об имени и трагичной судьбе отца.
После первой революции лейтенант Шмидт становится героем. Газет- чики, так самозабвенно писавшие о событиях на революционном крей- сере, путали и имя, и возраст сына прославленного офицера, в резуль- тате он стал просто Сыном лейтенанта Шмидта. Такая популярность в СМИ привела к появлению огромного числа двойников, которые сна- чала просто выступали на митингах для усиления эффекта, а потом сооб- разили, что этой славой вполне можно воспользоваться. Дети лейтенанта Шмидта появились по всей России...
А в это время у единственного настоящего сына лейтенанта Евгения Шмидта от того, что происходит вокруг, постепенно проходит революционное опьянение. Октябрьская революция и вовсе заставила его задуматься. «За что ты погиб, отец! Ужели для того, чтобы сын твой увидел, как рушатся устои тысячелетнего государства, как великая нация сходит с ума, как с каждым днем, как с каждой минутой все более втаптываются в грязь те идеи, ради которых ты пошел на Голгофу?»— напишет он.
Евгений Шмидт вступает во Врангелевскую армию, так сын красного лейтенанта становится белым подпоручиком. Крым он покинул вместе с последними частями армии Врангеля...
После эмиграции сначала жил в Праге, даже окончил там Высшую техническую школу. Советская власть неоднократно звала его вернуться на Родину, но он неизменно отвечал категорическим отказом. В Праге он издает книгу «Лейтенант Шмидт («Красный адмирал»): воспоминания сына», в которой очень негативно высказывается о советской власти. Но весь трагизм судьбы единственного сына «красного лейтенанта» заключался в том, что для белой эмиграции он оставался чужаком, за спиной которого тень революционера-отца. Больной, измученный угрозами, он переезжает в Париж. Там работает на самых тяжелых работах, живет в нищете... Он напишет: «Один, во всем свете, навсегда один... отец заменял мне не только мать, но и весь свет. С его смертью жизнь утратила для меня какую-либо ценность, и если я и после этого жил, то только для того, чтобы лелеять в душе безжалостную месть его убийцам. А потом... жизнь стала нудной привычкой, и, рискуя ею много раз, я не находил силы оборвать эту тонкую, но крепкую нить...»
28 декабря 1951 года того самого сына лейтенанта Шмидта в приюте общины «Маленькие сестры бедных» не стало...