Вчера я — впервые подряд — послушал четыре песни «Агаты Кристи: «Как на войне», «Сказочная тайга», «Ковер-вертолет» и «Халигаликришна». И сделал для себя запоздалое открытие. То, что всегда казалось мне прихотливым странноватым стебом, вдруг проявилось как чистейший постмодернизм.
Постмодернизм возник еще в 1960-е годы как реакция на модернизм Ле Корбюзье, Нимейера, Джойса, Пруста, Маяковского, Матисса, Пикассо, Малевича, Шостаковича, Прокофьева, Бриттена, расцвета достиг в 1980-е и так или иначе существует до сих пор.
Постмодернизм исключает иерархии. Для него все равно и все равны. Он не различает высокого и низкого. Эклектично смешивает жанры, стили и формы. Цитирует, не просто вырывая из контекста, а включая цитаты в совершенно иной контекст. «А, наплевать» — вот его девиз. При таком прихотливом освоении разнородных формальных элементов неизбежна множественность (иногда мнимая) значений. Неизбежны анахронизмы. Ироничность — базовое состояние автора. Свободное использование элементов, «которые являются гибридными, а не «чистыми», компрометирующими, а не «чистыми» ... приспосабливающими, а не исключающими», по словам теоретика и видного практика постмодернизма, архитектора Роберта Вентури.
А что «Агата Кристи»?
В их текстах полно внеконтекстных цитат:
Но я устал, окончен бой,
Беру портвейн, иду домой
— тут угадывается и дореволюционное «кончен бал, погасли свечи» (из шуточного стихотворения, приписываемого Е.М.Деге), и еще очевиднее окуджавовское драматичное «С войной покончили мы счеты, Бери шинель, пошли домой». («Окончен бал, погасли свечи», кстати, использовал и Игорь Тальков в «Бале Сатаны».)
Или такое:
Когда я на почте служил ямщиком
— начало городского романса XIX века. И тут же:
/Нету на почте у них ямщика,/
Значит, нам туда дорога,
Значит, нам туда дорога
— из военной песни М.Фрадкина на стихи Е.Долматовского, созданной в 1944 году.
И в каждом случае это не стеб и не кощунство, а то самое неразличение высокого и низкого и равнодушие к происхождению цитаты.
И цитаты у них не только текстовые, но и музыкальные, что особенно интересно. В припеве «Сказочной тайги» — типичная гармония советских песен 70-х годов о любви (ближе всего «Сумерки» «Веселых ребят»: «…И никто из нас не даст ответ, То ли да, то ли нет…»), но вместо минорно-лирической композиции у «Агаты» получился какой-то триллер:
А ночью по лесу идет Сатана
И собирает свежие души,
Новую кровь получила зима,
И тебя она получит,
И тебя она получит.
Тут уже двойная подмена — мистический триллер вместо грустной романтики (на уровне музыки и текста) и одновременно вместо лихой военной героики (на уровне текста). И то и другое происходит формально-иронически, безотносительно к источнику.
А как насчет эклектично-анахроничных конструкций — сказочно-технологических с наложением средневековья и XX века («ковер-вертолет») или танцпольно-религиозных с таким же наложением («Хали-гали Кришна, хали-гали Рама»)?
Но такие наложения и такое использование узнаваемых цитат вольно или невольно порождает многослойность ассоциаций, а значит, и смыслов.
Постмодернизм обычно ассоциируется с архитектурой (Роберт Вентури или Филип Джонсон и их московские эпигоны) и литературой (тут на голову выше всех Умберто Эко с его «Именем розы»). Но вчера мое представление об этом стиле расширилось. Оказалось, что в музыке (причем, нашей) он тоже существует, как и полагается всякому большому стилю (барокко — это и Растрелли, и Эль Греко, и Бах).
Так популярная группа из 90-х встала в один ряд с лужковской архитектурой (не к ночи будь помянута), Энди Уорхолом и Умберто Эко.