Как-то раз Будда Семенов сушил на костре валенки да по задумчивости вселенской не усек момента, и в обувке прогорели дыры. И если при надевании из левого торчала пятка, то из правого высовывался большой палец и все норовил за что-нибудь спотыкнуться. Галоши Просветленный не носил принципиально.
И вот поперся Будда на рынок за картошкой там, морковкой, ну и прочей снедью. Ага. Идет, значит, и торчащим пальцем обо все спотыкается. Раз споткнулся — на коленке синяк набил, второй споткнулся — мордой в свиную кормушку упал, в третий раз вообще палец увяз в щели между досками настила и вылазить оттуда напрочь отказался.
Семенов ногой и так, и эдак вертел. Ажно слезы из глаз брызгали. Еще бы! Родной палец то, почитай с самого детства с ним тесно связанный. Стало быть — больно!
Тут подошел сердобольный дядька с топориком, да и оттяпал палец под самый корешок! Будда и заорать матерно не успел, как мужичонка ловко сунулся под настил, выволок оттуда застрявший обрубок, мазнул его дегтем, да и на место приладил.
Болеть сразу перестало, ага.
Тут Будда и спрашивает:
— Во-первых, спасибо дядько! А потом скажи, пожалуйста, как ты считаешь: палец к ноге приделан или нога к пальцу?
— Понятно дело, — отвечает мужичонка, — обое-два друг к дружке. Что нога без пальца не может, что палец без ноги так же.
— Выходит, пальцу тоже больно было?
— А я почем знаю? У него и спроси.
Тут, значит, палец-то из дырки валенковой снова высунулся и кричит:
— Ясен перец, что больно! Но если не заштопаешь валенок, чорт ты эдакий, так я себя снова не пожалею и зачеплюсь за что-нибудь покрепче прежнего!
Тогда Будда подошел к Бомжу Бруевичу и отдал тому валенки. Решил впредь босым ходить. А чтобы прецедента, значит, не было.