«Составить автобиографию автора „Двенадцати стульев“ довольно затруднительно. Дело в том, что автор родился дважды: в 1897 году и в 1903 году. В первый раз автор родился под видом Ильи Ильфа, а во второй раз — Евгения Петрова. Оба эти события произошли в городе Одессе. Таким образом, уже с младенческого возраста автор начал вести двойную жизнь. В то время как одна половина автора барахталась в пеленках, другой уже было шесть лет и она лазила через забор на кладбище, чтобы рвать сирень. Такое двойное существование продолжалось до 1925 года, когда обе половины впервые встретились в Москве», – так писали Ильф и Петров в своей «Двойной автобиографии», сочиненной в 1929 году в Москве. Их судьба, биография и творческий путь во многом уникальны. В истории литературы встречается очень немного столь блистательных и удачных соавторств.
Илья Файнзильберг
Илья Ильф родился в Одессе в 1897 году. Звали его тогда Илья Арнольдович Файнзильберг. Псевдоним – по первым буквам имени и фамилии, – родился позже, в Москве. В Одессе Илья вращался в среде «Коллектива поэтов» — достаточно влиятельного литературного объединения, где читали стихи и прозу Эдуард Багрицкий, Валентин Катаев, Юрий Олеша и другие. Сам Ильф публично выступать не любил. Эту черту он сохранил за собой и позже; в период своей бешеной популярности чаще делегировал публичные выступления Петрову, высказываясь так: «Писатель должен писать».
В 1923 году Ильф переехал в Москву — в поисках работы, друзей и успеха. Устроился в газету «Гудок» «правщиком»: должен был придавать рабочей корреспонденции литературную форму. Поселился в общежитии редакции (соседом стал Юрий Олеша). Жизнь началась размеренная и яркая. Вечерами Ильф читал книжки, среди которых особенно любил истории о военных сражениях. Иногда публиковал в газете свои фельетоны или рассказы — для «Гудка» и для журнала «Красный перец». Подписывался Иф, И. Фальберг, И.Ф., А. Немаловажный.
«Он следил за своей внешностью. Ему нравилось быть хорошо одетым. В ту эпоху достигнуть этого было довольно трудно. Однако среди нас он выглядел европейцем. Казалось, перед ним был какой-то образец, о котором мы не знали. На нем появлялся пестрый шарф, особенные башмаки, — он становился многозначительным. В этом было много добродушия и любви к жизни».
Юрий Олеша – об Ильфе
Евгений Катаев
Евгений Петрович Катаев был совсем другим: на шесть лет моложе Ильфа, насмешливый, громогласный, красивый, восторженный. Он сразу привлекал внимание любой публики, с которой встречался, любил поговорить. Прозаик Георгий Мунблит вспоминал, что «проекты реорганизации всех на свете человеческих установлений — от студенческих общежитий и до Лиги Наций — так и сыпались из него [Петрова]».
В Одессе Катаев работал в уголовном розыске. Даже шутил, что первым произведением был «протокол осмотра трупа». В Москву он приехал переводиться в столичное отделение, чтобы сделать карьеру поубедительней. Пригласил брат – Валентин Катаев, уже тогда довольно известный литератор (он тоже общался с Багрицким и Олешей, пользовался в Москве определенным, всё возрастающим влиянием, а в 1955 году даже открыл легендарный журнал «Юность»).
Именно под влиянием старшего брата Евгений написал свой первый рассказ «Уездное». Уже в марте 1924 года его опубликовали в литературном приложении к газете «Накануне». Тогда и появился псевдоним Евгений Петров. К моменту встречи с Ильфом у Петрова уже вышло более полусотни юмористических рассказов.
Знакомство
Илья и Петров так или иначе вращались в одной компании, работали с одними изданиями. Но поначалу не были большими друзьями.
Я не могу вспомнить, как и где мы познакомились с Ильфом. Самый момент знакомства совершенно исчез из моей памяти. Не помню я и характера ильфовской фразы, его голоса, интонаций, манеры разговаривать. Я вижу его лицо, но не могу услышать его голоса.
Евгений Петров
В 1926 году Петров отправился служить в Красной армии, и Ильф написал ему. Петров вспоминал, что писем особенно не приходило, и вдруг – Ильф. После армии Петров вернулся в «Гудок». Летом 1927 года Ильф и Петров вместе поехали в путешествие в Крым и на Кавказ. Вернулись с кипами листов – блокнотами, шаржами, анекдотами, записанными разговорами, идеями, очерками.
В предисловии к «Золотому теленку» авторы замечали, что публика постоянно спрашивает у них, как вообще можно писать вдвоем:
«Сначала мы отвечали подробно, вдавались в детали, рассказывали даже о крупной ссоре, возникшей по следующему поводу: убить ли героя романа „Двенадцати стульев“ Остапа Бендера или оставить в живых? Не забывали упомянуть о том, что участь героя решилась жребием. В сахарницу были положены две бумажки, на одной из которых дрожащей рукой был изображен череп и две куриные косточки. Вынулся череп-и через полчаса великого комбинатора не стало. Он был прирезан бритвой.
Потом мы стали отвечать менее подробно. О ссоре уже не рассказывали. Еще потом перестали вдаваться в детали. И, наконец, отвечали совсем уже без воодушевления:
— Как мы пишем вдвоем? Да-так и пишем вдвоем. Как братья Гонкуры. Эдмонд бегает по редакциям, а Жюль стережет рукопись, чтобы не украли знакомые».
Совместная работа
В конце лета 1927 года Валентин Катаев в шутку предложить открыть творческий комбинат: «Я буду Дюма-отцом, а вы будете моими неграми. Я вам буду давать темы, вы будете писать романы, а я их буду потом править. Пройдусь раза два по вашим рукописям рукой мастера и готово».
Катаев и предложил сюжет про спрятанные в стульях драгоценности. До сих пор неясно (и, вероятно, никогда уже не будет ясно), сам ли он его выдумал или, как считают некоторые исследователи, подглядел в немецкой кинокомедии 1914 года «Das Kriegssofa» («Военная софа»). По сюжету картины стареющий немец точно так же прятал сбережения в софу, а потом, в военное время, пытался заполучить обратно. Снятая в первые годы войны, эта водевильная, карикатурная лента шла в прокате в 1915 году — как раз в то время, когда ее мог увидеть пошедший на фронт добровольцем Катаев (вряд ли, конечно, на каком-то официальном показе).
В мемуарах «Алмазный мой венец» Катаев упоминал: «… я решительно не знал, куда девать сюжеты, ежеминутно приходящие мне в голову. Среди них появился сюжет о бриллиантах, спрятанных во время революции в одном из двенадцати стульев гостиного гарнитура».
Идея понравилась и прижилась. Петров предложил написать два романа. Один – Ильф, другой – Петров. Как некое соревнование. Но Ильф вдруг сказал: «А может быть, будем писать вместе?»
Петров уточнил: «По главам?»
«Да нет, — пояснил Ильф, — попробуем писать вместе, одновременно, каждую строчку вместе. Понимаете?»
Они пообедали вдвоем в столовой Дворца Труда, вернулись в редакцию и сели за план романа. Оставшись в пустом здании на ночь, стали размышлять, сколько точно будет мебели и какое место она займет в сюжете. Тем же первым вечером придумали название — «Двенадцать стульев».
Работа над текстом
Катаев одобрил план и уехал, а Ильф и Петров начали работать каждый вечер. График был тяжелым: после рабочего дня шли на небольшую прогулку, обсуждали идеи, потом возвращались в редакцию и сидели над текстом до трех-четырех часов ночи, все в папиросном дыму.
Утром – опять на работу. Петров вспоминал: «Утром я стараюсь как можно скорее увидеть Илью, чтобы пересказать ему то, что пришло мне в голову вечером и ночью».
Первую строчку «Двенадцати стульев» придумал Ильф. Он долго ходил по комнате, потом остановился и сказал: «Давайте начнем просто и старомодно — „В уездном городе N“. В конце концов, не важно, как начать, лишь бы начать». Потом размышление над первой строкой станет частью их творческого метода: если пришла первая строка, будут и другие.
Через месяц первые части романа показали Катаеву. Первый читатель текста сразу сказал, что редактировать он здесь ничего не будет и имени его на обложке не будет тоже. Тогда-то, в 1927 году, и родился писатель Ильф и Петров. А Валентин Катаев, его ангел-хранитель, получил посвящение на первой странице «Двенадцати стульев».
«В уездном городе N было так много парикмахерских заведений и бюро похоронных процессий, что, казалось, жители города рождаются лишь затем, чтобы побриться, остричься, освежить голову вежеталем и сразу же умереть».
Остап Бендер сначала должен был сыграть в романе мелкую эпизодическую роль – сказать короткую фразу: «Ключ от квартиры, где деньги лежат». Однако Остап быстро начал жить собственной жизнью. Авторы злились на него, пытались от него избавиться, но Бендер «пролезал почти в каждую главу».
Роман закончили в январе 1928 года. Ильф и Петров написали его за полгода — с сентября 1927 года по январь 1928 года. Сразу, в январе, иллюстрированный ежемесячник «Тридцать дней» взял текст в публикацию. «Двенадцать стульев» закончили печататься в июле 1928 года. Тогда же вышло и отдельное издание. Роман читали взахлёб. Его обожали во всем Советском Союзе. Очарование «Двенадцати стульев» невозможно повторить – дерзкий, веселый, плутовской роман сразу полюбился читателю. Осип Мандельштам писал: «Широчайшие слои сейчас буквально захлебываются книгой молодых авторов Ильфа и Петрова, называемой „Двенадцать стульев“».
«В воспоминаниях сливаются два имени: был „Ильфпетров“. А они не походили друг на друга. Илья Арнольдович был застенчивым, молчаливым, шутил редко, но зло, и как многие писатели, смешившие миллионы людей — от Гоголя до Зощенко, — был скорее печальным. В Париже он разыскал своего брата, художника, давно уехавшего из Одессы, тот старался посвятить Ильфа в странности современного искусства, Ильфу нравились душевный беспорядок, разор. А Петров любил уют; он легко сходился с разными людьми; на собраниях выступал и за себя и за Ильфа; мог часами смешить людей и сам при этом смеялся. Это был на редкость добрый человек; ему хотелось, чтобы люди жили лучше, он подмечал все, что может облегчить или украсить их жизнь. Он был, кажется, самым оптимистическим человеком из всех, кого я в жизни встретил: ему очень хотелось чтобы все было лучше, чем на самом деле. Он говорил об одном заведомом подлеце: „Да, может, это и не так? Мало ли что рассказывают…“»
Илья Эренбург
В 1933 году «Двенадцать стульев» экранизировали в Польше. Действие картины перенесли в Польшу и Чехию. В 1937 году английская экранизация «Пожалуйста, сидите!» адаптировала происходящее в романе под английский быт. Действие ленты перенесли в Манчестер. Когда в декабре 1935 года Ильф и Петров были в Голливуде, режиссер Льюи Майлстон попросил их написать для него сценарий по мотивам «Двенадцати стульев», но об американцах. В некотором смысле, все эти примеры показывают, насколько роман межнационален, адаптивен для разных культур, насколько точен и как высмеивает совершенно общечеловеческие пороки.
Распад тандема
Они всё свое время проводили вместе. Жили в соседних квартирах в доме писателей в Лаврушинском переулке. Вместе работали – повести «Светлая личность» и «Тысяча и один день», фельетоны и очерки, роман «Золотой теленок». Вместе путешествовали. Именно в 1935–1936 году, во время путешествия по США, Ильф и сказал Петрову, что умирает.
«Я не помню, кто из нас произнес эту фразу:
— Хорошо, если бы мы когда-нибудь погибли вместе, во время какой-нибудь авиационной или автомобильной катастрофы. Тогда ни одному из нас не пришлось бы присутствовать на собственных похоронах.
Кажется, это сказал Ильф. Я уверен, что в эту минуту мы подумали об одном и том же. Неужели наступит такой момент, когда один из нас останется с глазу на глаз с пишущей машинкой? В комнате будет тихо и пусто, и надо будет писать.
А через три недели, жарким и светлым январским днем, мы прогуливались по знаменитому кладбищу Нового Орлеана, рассматривая странные могилы, расположенные в два или три этажа над землей. Ильф был очень бледен и задумчив. Он часто уходил один в переулочки, образованные скучными рядами кирпичных побеленных могил, и через несколько минут возвращался, еще более печальный и встревоженный.
Вечером, в гостинице, Ильф, морщась, сказал мне:
— Женя, я давно хотел поговорить с вами. Мне очень плохо. Уже дней десять, как у меня болит грудь. Болит непрерывно, днем и ночью. Я никуда не могу уйти от этой боли. А сегодня, когда мы гуляли по кладбищу, я кашлянул и увидел кровь. Потом кровь была весь день. Видите?
Он кашлянул и показал мне платок.
Через год и три месяца, 13 апреля 1937 года, в десять часов тридцать пять минут вечера Ильф умер».
Евгений Петров «Из воспоминаний об Ильфе»
В ночь, когда Ильфа не стало, Петров был рядом. Он взял на себя все заботы о похоронах. Часами сидел в Клубе писателей, где лежал прах его друга. Когда Ильфа хоронили, Петров горько заметил: «Я присутствую на собственных похоронах». От потери Петров, кажется, так никогда и не оправился. Когда он звал друзей на такие же долгие прогулки, какие обыкновенно совершали они с Ильфом, то говорил не с собеседником, не сам с собой. Он до сих пор говорил с Ильфом. И гулял на самом деле с Ильфом. И писал с Ильфом. Хоть тот и был мертв. Лев Славин вспоминал: «…бережно сохраненный Ильф иногда вдруг звучал из Петрова своими „Ильфовыми“ словами и даже интонациями, которые в то же время были словами и интонациями Петрова. Это слияние было поразительно».
«Одноэтажную Америку» Ильф и Петров писали во многом отдельно. Больной Ильф жил на даче в Красково, среди сосен. Он набирал заметки на общей печатной машинке. Петров свои главы писал от руки. Еще некоторое количество глав, очень маленькое, писалось сообща, «старым способом». Ильф и Петров намеренно не оставили никаких пояснений по поводу того, что конкретно написал кто. Они настаивали, что никаких двух авторов тут нет, а есть «Одноэтажная Америка», принадлежащая перу одного писателя – Ильфа и Петрова. Это, и правда, было так. Юрий Олеша, живший с Ильфом в одной комнате и хорошо знавший его, приводил в статье «Об Ильфе» выдержку из «Одноэтажной Америки», которая, по его мнению, демонстрировала писательский стиль Ильфа – и которыми закончилась его литературная деятельность: «Южные штаты — это страна сельских ландшафтов, лесов и печальных песен. Но, конечно, не в одной природе дело. Душа Южных штатов — люди. И не белые люди, а черные». Забавно, но именно приведенные им строки на самом деле написал Петров.
В годы Великой Отечественной войны Евгений Петров работал военным корреспондентом. Он неоднократно оказывался на краю гибели, смерть буквально преследовала его. Но разбился Петров на самолете посреди бескрайней донской степи. Он торопился в Москву сдать репортаж о Севастополе. Некоторые строки сохранились в записной книжке. Петров писал: «Возможно, что город все-таки удержится. Я уже привык верить в чудеса».