Старая дверь тонко скрипнула, и в сенях послышались торопливые шаги. Грохнули сложенные на столе чугунки и сковороды, и в хату забежала запыхавшаяся раскрасневшаяся женщина. Судорожными торопливыми движениями она распустила тугой узел расписного платка и, едва сдерживая рвущиеся наружу рыдания, тонко, по-бабьи заголосила:
- Люба, спасай! Любка, Любочка, они Андрюшку забрали! Забрали Андрея нашего, забрали-и-и… - скомкав свободно сползший с головы платок она бухнулась на колени и, не совладав с собой, заревела в голос, упершись головой в колени сестры, обтянутые длинным льняным сарафаном.
- Кто забрал?! Немцы?! Когда?! Успокойся! – схватила ночную гостью за плечи Любовь Митрофановна, или просто «Крëстная», как называли её в деревне. Бог своих не дал, а покрестить ребёнка местную ведунью звали охотно и часто, вот и ходила она в крëстных матерях почти у всей деревенской ребятни.
- Мы же его прятали-и-и… - вновь заголосила женщина, - под полом до самого вечера. А они ночью пришли. Ироды, выблядки Гитлеровские, паскуды, чтоб им сгореть всем! Суки! Ненавижу! Любка, спасай, помоги! Что хочешь проси! Христом Богом прошу! Любочка-а-а… - и она перешла на тонкий скулящий вой, мало похожий на человеческий голос, раздирая ногтями щëки.
- Меланья! – гаркнула хозяйка хаты, - по первое, успокойся! Успокойся, кому сказала! – рыкнула она на сестру низким грудным голосом, отчего та враз замолкла и уставилась на Крëстную воспалëнными глазами, судорожно всхлипывая, - рассказывай по-порядку, - уже более спокойно произнесла Крёстная, - и на лавку сядь, я тебе не панночка – на коленях передо мной стоять.
Меланья поднялась с пола и, шмыгая носом, неуклюже опустилась на лавку у печки.
- Мы же Андрейку нашего прятали от нелюдей этих, - начала она срывающимся голосом, глядя пустыми глазами в черноту за маленьким окошком, - всех детей забрали по деревням, сама знаешь, кровь они для выблядков своих у деток наших… - она не смогла закончить и, зажав рот ладонью, мелко затряслась.
- Ну тихо, тихо, - Крëстная провела рукой по волосам сестры, - посиди здесь, я сейчас отвар тебе из чабреца приготовлю. Успокоиться тебе надо. Уснуть ты, конечно, уже не уснёшь, но хоть реветь перестанешь.
Крёстная вышла в переднюю, застучали какие-то склянки, глухо стукнул ухват, и вскоре в хате густо повис пряный аромат заваренных трав.
- На вот, выпей, полегчает, - протянула она сестре дымящуюся кружку, - пей, пока горячая. Давай-давай, всë выпивай.
Через несколько минут дыхание Меланьи выровнялось, а всхлипы стали редкие и как будто случайные. Она вздохнула и горько улыбнулась краями рта.
- Поможешь? – подняла она на Крëстную умоляющий взгляд.
- Наши бьют фашиста, - коротко ответила та и забрала у гостьи пустую кружку, - Гомель уже освободили, скоро тут будут.
- Убьют ведь, - едва слышно простонала Меланья.
- Знаю, - отрезала Крёстная и загремела посудой, отдëрнув кружевную шторку, - золото в доме есть?
- Да откуда? – лицо сестры дëрнулось, скривилось в кислой гримасе, и она медленно сползла с лавки на пол, - нету ничего у нас, нету-у-у, - снова завела она и уткнулась лицом в ладони.
- Так! – топнула Крёстная, - прекращай! Я думать так не могу!
Сестра тут же осеклась и, коротко всхлипнув, поджала губы.
- Платок свой бери материнский, - закомандовала ведунья, - оботрись им, сама знаешь в каком месте, и сюда давай. Староста ваш в каком доме живëт? Он же шпрехает, небось, по-ихнему? Учителем ведь до войны был? Да сиди ты! Одна пойду. От тебя сейчас толку…
Пылающие угли недовольно пыхнули, зашипели и мгновенно стали чёрными, когда их нагло вынули совком из алеющего жерла русской печки и окунули в воду.
- Расстилай платок на пол! – не оборачиваясь дëрнула головой Крëстная и, слив из совка почерневшую воду, высыпала на расписную ткань дымящиеся угли, - в узел завяжи, - буркнула она сестре и сняла с крючка тулуп.
Декабрьская ночь встретила позднюю гостью колючим морозом и мелкой секущей шурпой. Рассыпчатый снег вился лëгкой позëмкой, заметая следы бредущей прочь от хутора женщины. Крëстная подняла воротник тулупа и спрятала лицо в овечий подбой так, что видны остались только пылающие решимостью карие ведьмины глаза. На мосту через реку как обычно стояли часовые, и Крёстная, пробравшись через голые чëрные прутья орешника, спустилась к пологому склону и по скованному льдом руслу отправилась на другой берег. Вдали прогрохотал поезд. Сейчас они шли один за одним, немец катился назад и спешил увезти награбленное подальше от наступавшей каждый день линии фронта. За покрытыми снегом огородами показалась деревня. Мрачную тишину, царившую среди осиротевших хат, время от времени нарушал лишь редкий собачий лай. Ничего не выдавало страшное горе, свалившееся на жителей посëлка. Фашисты устроили в бывшем панском имении страшный концлагерь по забору детской крови для нужд своей проклятой армии. Кто успел спрятать детей по подвалам и погребам, когда начались облавы, жил в постоянном страхе, а кто не успел… Ведунья горько вздохнула и впервые в жизни порадовалась, что у неё-то никого не заберут. За двенадцатилетнего племянника Андрейку она молилась каждый день, и до сегодняшнего дня бог берëг. Это ж надо… Сколько этим немцам осталось здесь находиться? Месяц? Два?
Вытерев со лба горячую испарину, Крëстная постучала кулаком в деревянную калитку дома старосты. Через несколько секунд в окне вспыхнул свет, и лязгнула щеколда двери – представитель оккупационной власти всегда жил в ожидании гостей, в любое время суток.
- Кто там? – заискивающе спросил мужской голос.
- Открывай, Степан! Это Люба!
- Чего надо среди ночи?! – голос тут же почерствел и в нём появились презрительные нотки.
- Открывай, Иуда! – ещё раз стукнула в калитку гостья, перекрикивая завывающий ветер, - хоть что-то хорошее в жизни сделаешь!
- Сейчас, телогрейку накину, не кричи только, - проворчал хозяин и скрылся за дверью.
В натопленной хате старосты Люба скинула тулуп и устало опустилась на стул. Из спальни показалась заспанная хозяйка и, кутаясь в полы халата, недовольно посмотрела на ночную гостью.
- Потише только, - сонно пробормотала она, - детей перебудишь.
- Детей? – усмехнулась Крëстная, - ваши-то спят. Покормленные, в тепле. А у соседей ваших дети где? Что молчите? Не знаю, как вы людям в глаза смотрите.
- Стёпа, прогони её, - зашипела в ответ хозяйка, - вон пошла, ведьма! – Пронзила она взглядом гостью, - тебе ли рассуждать о детях? Своих роди, воспитай, а потом других учи, что делать надо и как их защищать.
- Ты чего пришла?! – яростно зашептал староста, - думаешь я Андрея вашего выдал? Не мой грех! Вот те крест, не я это! Не знаю, кто, не знаю, клянусь, не знаю!
- Да что ты перед ней стелешься? – хмыкнула жена и скрестила руки на груди, - что она тебе сделает? Проклянëт? Ха! Смешно! Да мы все здесь прокляты, вся земля, вся страна эта проклята!
- Мне всë равно, кто его выдал, - спокойно ответила Крëстная, - сейчас мне нужно вернуть мальчика назад, и ты мне поможешь.
- Да ты… - вскрикнул было староста, но после злобного шиканья жены тут же перешёл на шёпот, - да ты в своём уме, Люба? – вытаращил он глаза на гостью, - как ты это себе представляешь?
- Тебя всë равно повесят скоро, не эти, так наши, - не меняя выражения лица произнесла Крёстная, - хоть один грех с тебя на том свете спишут. Давай одевайся, к маëнтку пойдём. У тебя из часовых знакомые есть?
- Клаус и Оливер, - каким-то не своим голосом, будто против воли, прохрипел Степан, - в баню ко мне ходят по субботам. Но я не знаю, кто из них сейчас на дежурстве.
- Да ты никак идти собрался?! – всплеснула руками хозяйка, - совсем одурел?! О себе не думаешь, так хоть о нас с детьми подумай, дурак!
- Остынь, Оксана, - отмахнулся староста и снял с полки меховую шапку, - скоро немцы убегут, а нам здесь жить, - процедил он сквозь зубы, приблизившись к жене, - или ты хочешь на осине возле клуба висеть?
Жена открыла было рот, чтобы возразить мужу, но, сощурив глаза, плотно сжала губы и, развернувшись, скрылась в спальне.
- Пошли, - буркнул Степан и, вставив ноги в валенки, открыл перед Крёстной дверь.
Снег убаюкивающе поскрипывал под ногами идущих, а в ушах едва слышно, словно побитая собака, подвывал под стрехами чёрных сараев студëный ветер. Смурное декабрьское небо навалилось своим тяжёлым брюхом на заиндевевшую деревню, и только в одном месте случайная прогалина среди серых туч обнажила бледный росчерк серпа растущей луны. Две незаметные фигурки продрались сквозь занесëнную по пояс посадку, минуя пост на мосту, и, выйдя на лёд, зашагали вдоль излучины к дальней калитке имения. Мимо поплыла полоса кирпичного забора. Побитая ветрами, дождём и эрозией она являла собой кроваво-красную ленту, похожую на разорëнный медведем улей. Выеденные временем соты раскрошившегося кирпича пустыми глазницами смотрели на двух путников, неверно шагающих по мутному, изъеденному трещинами льду.
- А что делать-то нужно? – Нарушил тишину Степан, - ты же понимаешь, что моë слово для них пустой звук?
- Ты, Степан, не обижайся, - сквозь частое дыхание ответила Крёстная, - но ты всю свою жизнь не знал, что делать. Помнишь, в гражданскую немцы стояли? Так ты за немцев. Большевики пришли – ты звезду нацепил и красным знаменем обмотался. Вот и сейчас – старостой стал, детей чужих дьяволу отдаëшь. Ты что… - она остановилась и посмотрела прямо в глаза Степану, - ты Бога обмануть решил? Так, Стёпа? Перехитрить задумал?
- Так я это… - замялся староста, - я ж… Дети у меня, Люба, пойми…
- Не пойму и не прощу, - выдохнула Крёстная, - бог тебе судья, Степан, бог тебе… Пойдём, давай скорее, время убегает!
И они зашагали по скользкому зеркалу скованной морозами Добысны. Вскоре возле чёрного провала калитки у изгиба реки показалась фигура часового, по уши укутанная в ватную шинель. Завидев ночных гостей он перестал зябко переступать с ноги на ногу и лязгнул затвором автомата. Овчарка тоже приняла стойку и глухо зарычала.
- Hör auf, ich schieße! – прокричал он.
- Ich bin's, Stepan, schieß nicht! – крикнул в ответ староста и поднял руки, демонстрируя, что в них ничего нет, - Oliver, du bist es? – спросил он у немца.
- Nein, ich bin es, Klaus, - ответил часовой и опустил автомат.
- Клаус сегодня, пойдём, - пояснил Степан и мотнул головой в сторону калитки, - что мне ему говорить-то?
- Сейчас подойдем, - вполголоса забормотала Крёстная, - я говорить буду, а ты переводи. Вопросов не задавай, говори за мной слово в слово, понял?
- Угу, - кивнул Степан и вытер рукавицей с затылка внезапно выступивший пот.
- Hallo, Steрan, - поднял руку часовой, когда двое приблизились к нему вплотную.
- И тебе не хворать, Клаус, - печально улыбнулся Степан, и тут Крёстная заговорила… Не заговорила даже – затараторила так, что староста едва справлялся с переводом.
- Первым разом, добрым часом Господу Богу молюсь, Прочистой Матери поклонюсь! Выговариваю рабу божьему Клаусу урок. Как на синем море стоял дуб, на горе, на том дубе сидели три девицы-примовные примовницы. Одна Настасья, другая Прекрася, третья Чаромха. Настасья Панов приговаривает, Прекрася ширинки шьёт, Чаромха рабу божьему Клаусу уроки, приговоры выговаривает придумные, пригадные, пристрешные с буйной головы, с красной крови, с румяного лица, с белой кости долой тащи. Откуда ты лихое лихочко взялось, чтобы там и осталось ,откуда пришло, чтоб туда и сошло.
Клаус за это время успел сначала нахмуриться, потом с ухмылкой и немым вопросом посмотреть на Степана, а после лицо его расслабилось, уголки губ поползли вниз, взгляд стал стеклянным и немым, а рот слегка приоткрылся. Овчарка тоже присмирела и, наклонив голову набок, тонко заскулила.
- Тьфу-тьфу-тьфу! – Резко выпалила Крёстная в лицо фашисту и трижды порывисто его перекрестила, - хлопчика нам надо забрать, - ласково и как-то заискивающе, заглядывая немцу даже не в глаза, а в самую душу, произнесла она, - у нас золото есть, всë тебе отдадим.
- Gold? Zeig mir! – часовой отряхнулся, и взгляд его приобрёл осмысленность.
- Просит показать, - испуганно перевёл Степан.
- Вот, смотри! – Крёстная зарылась в подкладке тулупа и выдернула оттуда туго завязанный платок. Распустив узел, она развернула края и в тусклом свете робкой молодой луны сверкнули золотым блеском несколько колец, массивный браслет с искусным тиснением, полыхнули капельками рубинов миниатюрные серёжки, лениво растянулась, тихонько тренькнув звеньями, цепочка, толщиной с доброго червяка, - мальчик светленький такой, кудрявый, Андрейкой зовут, сегодня только забрали, - умоляюще улыбнулась ведунья, - ты приведи его сюда, мы подождём, мы покараулим, покурим, у калитки постоим, тополя и ели разглядим, подменим, поселим, отправим раба Божьего Клауса за отроком Андреем, золото рассыплем, по земле, по погосту, следы потеряем, глаза отведём, иди, Клаус, иди!
И Клаус, выслушав сбивчивый перевод от старосты, сначала нахмурился, по его лицу пробежала волна сомнения, но всë же повернулся и вразвалку, по-пингвиньи, насколько позволяло зимнее обмундирование часового, зашагал вглубь огороженной кирпичной стеной территории.
- И что теперь? – спросил Степан, не сводя глаз с чёрной овчарки. Та сидела неподвижно и с интересом разглядывала гостей.
- Ждать будем, пока Андрея не приведёт, - устало ответила Крёстная. Лицо её осунулось, а глаза будто провалились вглубь потемневших глазниц. Потянулись долгие минуты ожидания. Двое человек, ожидающих у калитки, начали переминаться с ноги на ногу, кутаясь от ночного мороза. При каждом их движении собака то вопросительно порыкивала, то начинала тонко и нетерпеливо скулить.
- Слушай, люба, - неуверенно начал Степан, - ты не подумай чего… Я так, заради интереса… А откуда у тебя столько золота?
- Что, и тебя оно к себе потянуло? – с усмешкой ответила Крёстная, - можешь рот не разевать, не для тебя оно.
- Так я что… - спохватился староста, - я ж ничего, я ж просто…
- Идёт, кажись! – осадила Степана ведунья, - сейчас хлопчика забираем и ходу в деревню, пока не спохватились!
Клаус вёл мальчишку за ворот телогрейки, надетой на тощее тело и повисшей на нём бесформенным андараком. Мальчик торопливо перебирал тонкими ногами, едва поспевая за часовым. Иногда он поскальзывался на вытоптанной дорожке, но сильная рука немца тут же грубым движением возвращала его на блестящую стежку. В глазах ребёнка читалась отрешённость и пустота. Васильковые, цвета летнего неба, теперь они казались бледно-голубыми, пожухлыми и увядшими. Тяжёлые набрякшие снежным настом валенки собрали на себе целые сугробы, и мальчик с трудом передвигал их ослабевшими ногами.
- Андрейка! – вспыхнула Крёстная и тут же накрыла рот ладонью, ловя на полувздохе рвущийся вопль.
- Wo ist das Gold? – гаркнул немец запыхавшимся голосом.
- Золото просит, - шёпотом перевёл староста.
- Сама поняла, - буркнула Крёстная и снова зарылась рукой в недрах тулупа.
Узел с украшениями грузно опустился на ладонь фашисту, и он, криво улыбнувшись, толкнул мальчика в руки Крёстной.
- Всë хорошо, Андрейка, - прошептала та, сжимая худое тело в объятиях, - теперь всë будет хорошо.
Немец произнёс ещё что-то на своëм рубленном непонятном языке и указал автоматом в сторону речки.
- Уходим, - дёрнул Любу за полу тулупа Степан, - давай быстрей, пока он добрый.
Обратный путь оказался тяжелее и дольше. Андрей постоянно падал и проваливался в какое-то забытье. Глаза его закатывались, а тело начинала бить лихорадка. Приходилось нести его по очереди, отдыхая каждые пять минут.
- Это они колют им что-то, - упёршись руками в колени произнёс Степан сквозь тонкий свист, вырывающийся из безнадёжно прокуренных лёгких, - чтобы, значит, кровь у них, у детей-то, не сворачивалась, и чтоб не сопротивлялись.
- Выблядки! – сплюнула на лёд ведунья, - ничего, не долго вам осталось на нашей земле пановать! – она повернулась к горящему огнями прожекторов имению и погрозила тому кулаком, - передохнете скоро все!
Андрейку кое-как привели в чувства и, поддерживая с двух сторон, повели подальше от кроваво-красной ленты стены, опоясывающей неровным овалом концентрационный лагерь «Красный берег», конвейер смерти по забору детской крови для солдат вермахта. А где-то вдали, в каких-то ста километрах громыхала грозным набатом, стучала в покосившуюся германскую дверь, отбивала последние месяцы рейха операция «Багратион»…
Спустя полчаса обессилевшего и полуобморочного Андрея просто-таки швырнули в объятия обезумевшей от ожидания матери вымотанные и вымокшие до нитки проводники. Та, с опухшими от рыданий глазами, располосованными ногтями щеками и разметавшимися волосами, издала нечеловеческий какой-то стон и скомкала, смяла тщедушное тельце ребёнка, заревела раненой коровой, уткнувшись в лохмотья старой телогрейки, затряслась в беззвучных рыданиях. И впервые за вечер с потрескавшихся пересохших губ ребёнка сорвалось едва слышное: «мама».
- Любка! Проси что хочешь! – упала на колени Меланья, продолжая прижимать к себе сына, - по гроб жизни должница твоя! По гроб жизни! – и снова завыла тонко и протяжно.
- Зови Миколу, - устало отмахнулась Крёстная, - берите санки и прямо сейчас идите в Пристань. Там партизаны, немцы туда не сунутся. Прячьтесь у людей, хоронитесь. Сюда не возвращайтесь. Немцы бегут. Скоро всë уляжется, забудут про вас.
- Ага… - растерянно пробормотала Меланья, - я сейчас… Я туда и обратно… Мы с санками… Андрейка, ты поспи, котик, пока на печи, поспи, хороший мой, мама скоро… - и, схватив на ходу кожух, выбежала из хаты.
Вскоре две чёрные фигурки медленно шли по заснеженному полю, оставляя на нём прямую тонкую полосу – след от саней-волокуш, на которых мирно спал укутанный, точно капуста, двенадцатилетний Андрюшка, вырванный в последний момент из пасти страшного зверя. Тонкий изогнутый серп луны кривой улыбкой прорезал тëмное небо и посмотрел сверху на спешащих людей, на скованную немым ужасом деревню и на раскинувшееся среди вековых дубов панское поместье, окутанное колючей проволокой и утыканное по периметру чёрными вышками, словно старческий рот редкими гнилыми зубами. Светилу было невдомёк, да и вовсе, скорее всего, не волновало, что в этот самый момент на него точно так же, только снизу вверх смотрит комендант концлагеря гауптштурмфюрер СС Фридрих Дальмайер.
Офицер нервно курил и смотрел на прорезавший хмурые небеса полумесяц. Смотрел одним глазом. Второй закрывала плотная чёрная повязка. Зрение в левом глазу после ранения стремительно ухудшалось, а сам глаз медленно затягивался мутным бельмом. Снег у входа в главный корпус лагеря, где стоял комендант, был расчищен до чёрного асфальта и теперь лежал бесформенными сугробами по краям площадки. Пленные работали на совесть. Дальмайера поднял полчаса назад его личный адъютант по приказу обер-лейтинанта Боша. Формально Бош не был начальником коменданту, он был здесь представителем ячейки тайной службы «наследие предков» и занимался с несколькими помощниками своими тайными делами с пленными детьми. Дальмайеру до этого не было никакого дела, у него своих проблем хватало с избытком. Воспоминание о потерянном грузовике неприятно кольнуло в висок и офицер, поморщившись, глубоко затянулся табачным дымом. И угораздило же водителя на тонкий лëд выехать, а ему, коменданту, теперь отвечай за утраченную технику. Приказ срочно избавиться от тел, изначально предназначенных для исследований, пришёл ещё во вторник, а грузовики с камнями удалось выписать из-под Бобруйска только к четвергу, вот и делали всë второпях, а спешка никогда ни к чему хорошему не приводит. Детские трупы решили сбросить в заболоченный карьер и засыпать камнями. Это было плохим знаком. Так руководство решило избавиться от улик военных преступлений. А для чего? Тут не нужно быть гением, чтобы понять: на верху готовятся к трибуналу. Поэтому и спешка. Поэтому три грузовика и поехали по кратчайшему пути к карьеру по льду реки. Третий автомобиль проломил лёд сначала задним колесом, потом завалился на бок да и ухнул в прорубь, рассыпав в воду целый кузов камней. Но это ладно, тут лишней писаниной можно отделаться, а вот телеграмма за подписью некого полковника Хаармана, пришедшая вчера утром, перевернула весь привычный уклад лагеря. Старшим офицером назначили того самого Боша, и теперь Дальмайер вынужден был вскакивать среди ночи по его приказу.
Он выпустил клуб густого дыма, который тут же расползся сизым облаком, застилая яркий серп растущей луны. Та, в свою очередь, точно обидевшись, спряталась за тяжёлую свинцовую тучу и осталась в небе едва уловимым пятном. Комендант перевёл взгляд ниже на двух каменных чудовищ, нависающих над аркой входа в поместье. И если левая фигура была практически неузнаваемой и являла собой каменное крошево, надетое на ржавый прут арматуры, то правая сохранилась отлично и представляла из себя ревущего льва, вместо хвоста у которого выглядывала из-за спины шипящая змея. Из пасти скульптуры свисала на добрых полметра острая шипастая сосулька. Водосточная система усадьбы была выполнена так, что в сезон дождей каменное нутро истукана бурлило и клокотало, разнося на всю округу своë зловещее «гур-гуль, гур-гуль», не даром французы назвали этих чудищ горгульями.
«Летучая мышь!» - спохватился Дальмайер, - «где она сегодня?» И принялся вглядываться в полосу из маленьких квадратных барельефов с цветком внутри каждого, горизонтальной пилястрой разделявшую здание на два этажа. Уже смирившись с этой причудой странной усадьбы, списывая её на собственное нервное расстройство, он каждый день просто искал среди цветов одну единственную летучую мышь, которая ежедневно меняла своё местоположение. На этот раз крылатый зверёк нашёлся чуть правее окна, и Фридрих снова готов был поклясться, что вчера квадратик с мышью был в другом месте. Он вздохнул и сделал затяжку.
- Прошу прощения, что заставил ждать, - донёсся слева скрипучий голос, и в круг света вошёл обер-лейтенант Йозеф Бош.
- Ничего страшного, - махнул рукой Дальмайер, - как раз покурить успел. «И найти проклятую мышь», - услужливо шепнул внутренний голос.
- Что, летучую мышь ищите? – точно прочитав мысли коменданта усмехнулся Бош. Его одутловатое лицо при этом вздрогнуло и расплылось в улыбке
- А вы тоже… - открыл рот от неожиданности Фридрих.
- Да, я тоже её вижу, - блеснул глазами из-под стёкол пенсне Бош, - это одна из загадок этого поместья. Собственно, это и одна из причин, по которой я вас поднял среди ночи. Давайте немного прогуляемся. Извините, что так, ночью, но, сами понимаете, ситуация складывается не в нашу пользу. Русские наступают, и это вынуждает нас спешно сворачивать наши э-э-э… Как сказать-то? Наши процедуры, - он ухмыльнулся и поправил меховой воротник.
- Йозеф, - устало вздохнул комендант, - мне нет никакого дела до ваших экспериментов. Делайте, что хотите, мне всë равно. У меня административных забот хватает и без вашего тайного кружка.
- Теперь нет, - хищно улыбнулся Бош, - теперь это касается лично вас. Но позвольте я, прежде, чем перейти к сути, проведу небольшой экскурс в историю, - он замолчал и вопросительно посмотрел на собеседника.
- Хорошо, Йозеф, давайте, - раздраженно кивнул Фридрих, - надеюсь, это что-то важное.
- Конечно, важное, а как иначе? Но давайте зайдëм в корпус, мороз сегодня лютый. Да и ветер ещё… - Бош поëжился и жестом предложил коменданту пройти в помещение.
В бывшем дворце помещика, а ныне – главном корпусе концлагеря было натоплено сверх меры. Офицеры тут же расстегнули тёплые шинели и сняли фуражки.
- Нужно дать указание, чтобы топили поменьше, - обер-лейтенант достал платок и вытер выступившую на затылке испарину, - хорошая архитектура дворца надолго удерживает тепло. Так вот, насчёт дворца, - он важно закинул руки за спину и неспешно зашагал по лестнице на второй этаж, - до русской революции эта усадьба принадлежала российскому миллионеру Козел-Поклевскому, фабриканту, серьёзно увлекающемуся эзотерическими практиками. Приобрёл он её у генерал-лейтенанта Гатовского, а тот, в свою очередь, купил эту землю у Никиты Муравьёва, участника декабристского восстания тысяча восемьсот двадцать пятого года. Но это всë неважно. Важно само место. Всë началось ещё при строительстве имения, ещё не такого, каким оно сегодня является, это уже Поклевский всë вот это, - он размашисто обвёл рукой просторное фойе, украшенное лепниной и колоннадой, изрядно облупившимися и потемневшими, но всë ещё хранившими размах и величие, - а в шестнадцатом веке, когда основали усадьбу. Всë тогда было куда проще – деревянные терема, флигеля для прислуги, ничего особенного. Но, это только на первый взгляд! – Бош многозначительно поднял бровь и взглянул на шагающего рядом Дальмайера, - бесследно пропадали строители. Прямо в парке. Постоянные ссоры, пьяные драки между рабочими.
- Диковинное дело, - хмыкнул комендант, - драки между рабочими.
- Это да, - согласно кивнул обер-лейтенант, - тогда никто этому значения и не придал. Зато после заезда первых владельцев начались по-настоящему странные вещи. Звуки, стоны, видения у жильцов, несчастные случаи. Вскоре от усадьбы решили избавиться. И избавлялись от неё с завидным постоянством, пока она не попала в руки к вышеупомянутому Козел-Поклевскому. Как я уже говорил, помещик увлекался эзотерикой… Пройдëмте сюда, - Бош жестом предложил зайти спутнику в большой зал для приëмов. За дверью было темно, и обер-лейтенант достал из кармана фонарь. Жëлтый луч осветил просторное помещение с высоким потолком и массивным камином у одной из стен, - так вот, - продолжил Бош, - со своими помощниками он обнаружил в этом месте много интересного. Вот, например, посмотрите какой фокус здесь происходит.
Он запустил руку во внутренний карман шинели и выудил оттуда золотое кольцо, через которое был продет тонкий жгут из светлых волос. Взявшись за его кончик, офицер подвесил кольцо в воздухе, удерживая жгут двумя пальцами. Украшение медленно начало раскручиваться против часовой стрелки, постепенно ускоряясь.
- Остановите кольцо, Фридрих, - негромко произнёс Бош, - смелее, не бойтесь.
Дальмайер осторожным движением поднёс указательный палец к вращающемуся предмету и сначала сбил ритм вращения, а потом полностью его остановил.
- Хорошо, - вкрадчиво продолжил обер-лейтенант, - а теперь уберите палец. Как видите, я ничего не вращаю.
Получив свободу кольцо медленно стронулось с места и начало уверенно набирать обороты.
- Хм, - комендант почесал подбородок щепотью пальцев, - занятное явление. Вот только я всë равно пока не понимаю, как это…
- Тс-с-с, - поднял палец Бош, - теперь подойдëм к камину.
Через несколько шагов от скорости вращения кольца воздух начал тихонько гудеть, а само украшение превратилось из кольца в мерцающий в свете фонаря шарик.
- Это что? – нахмурился Дальмайер, - магнитное поле какое-то?
- Магниты не притягивают золота, - хищно улыбнулся обер-лейтенант, - зато золото притягивает кое-какая другая сила. Но служит золото стократ на воровство и на разврат. «Фауст» Гёте, - поиграл бровями он.
- Что это значит, Йозеф? Не темните, - устало вздохнул Дальмайер.
- Вы обратили внимание, Фридрих, - не сводя с лица странной ухмылки спросил Бош, - что этот камин единственный, который не разжигают в усадьбе? А всë потому, что у него нет дымохода! Он, точнее, есть, но чисто декоративный, бутафорский. У нас возник логичный вопрос – почему? И вот, что мы нашли!
Он подхватил ладонью кольцо, одним движением закинул его в карман и уверенно шагнул к топке камина. Нагнувшись, он запустил руку за боковую стенку, некоторое время что-то с силой дëргал, потом послышался металлический скрежет, и обер-лейтенант с облегчением выдохнул.
- Уффф, - выдохнул он, отряхивая руки от белëсой пыли, - обычно я сам этого не делаю. А теперь мне нужна небольшая помощь.
Вместе они навалились на камин сбоку, и тот, мелко скрежетнув, покатился на невидимых глазу колëсиках в сторону, открыв взору потайную дверь.
- Ух ты! Тайник! – воскликнул Дальмайер, - и что же внутри?
- А вот это и является целью нашей экскурсии. Прошу! – Бош распахнул дверь, а за ней показалась крутая винтовая лестница, ведущая в подвал. Узкий колодец вертикального тоннеля подсвечивали редкие лампочки, тускло мерцающие алеющей нитью накаливания. Ступени были высокие и неудобные, несколько раз комендант едва не ссыпался вниз, но каждый раз вовремя успевал ухватиться за вмурованные в стену перила.
- И это всегда было у нас под носом? – перебирая ногами спросил он, - и зачем так глубоко?
- Козел-Поклевский сам не знал до чего докопался под собственным домом, - голос Боша беспорядочно блуждал по тесному колодцу тоннеля, встречаясь с собственным эхом и превращаясь в глухой гул, - он-то хотел не так уж много – богатства, безопасности, успеха в делах. Реставрировать поместье он пригласил такого же помешанного на всяких оберегах и ритуалах архитектора. Немца, кстати, - не без гордости заметил Бош, - Виктора Шрëтера. Вот только его обереги стали жить своей жизнью… - Обер-лейтенант спрыгнул с последней ступеньки и повернул круглую ручку массивной двери из полированного дуба. Та бесшумно распахнулась, и взору офицеров предстало просторное помещение. Круглая подвальная комната имела высоту около трёх метров, стены и пол её были облицованы чёрным кафелем, а с такого же чёрного потолка свисала конструкция, похожая на огромный вентилятор на шесть лопастей, на концах которых были прикреплены металлические крюки. Под каждой такой лопастью сверкали керамической белизной каверны с каналами, ведущими в центр и впадающие в круглую и неглубокую, но широкую ванну.
- Поначалу факелы на стены вешали, - кивнул на тусклые фонари медно-красного цвета Бош, - но, - скорчил он недовольную гримасу, - вентиляции здесь не предусмотрели, и они коптят так, что дышать нечем. Пришлось фонари установить. А атмосфера, знаете-ли, вещь в наших процедурах не последняя.
- А это что? – завороженно произнёс Дальмайер, - это от помещика ещё осталось?
- Да какое там! – Отмахнулся Бош, - я же говорю, помещику чего хотелось? Денег да удачи. Он здесь алтарь поставил и хвалы возносил божеству. А ему, тому, кого Поклевский считал Богом, хвалы не нужны, ему нужна кровь, как и каждому из нас пища. Вот мы с моими помощниками здесь всë и оборудовали для этого. Это в сорок первом ещё было, до организации здесь лагеря. Но, всë по-порядку! – усмехнулся Бош, - на чëм я остановился? Ах да! Элементы силы! Так вот, обереги, которые Шрëтер включил в архитектурный ансамбль, начали жить собственной жизнью. Горгульи над входом в дворец начинали в непогоду реветь так, что во всей округе у коров молоко пропадало. Вы же заметили, что почти все они, за исключением льва на входе, с разбитыми головами? Это крестьяне после революции семнадцатого года постарались. Летучая мышь на барельефах, - тут Бош хитро улыбнулся и стрельнул глазами на коменданта, - меняла своё местоположение каждую ночь. Опять-таки, странные звуки, привидения… Но! – обер-лейтенант выставил вверх указательный палец, - благосостояние Поклевского действительно росло, ему во всëм сопутствовала удача, и на такие мелочи просто закрывали глаза. Ну а потом, как я уже упомянул, случилась революция. Помещика вышвырнули, усадьбу забрали и про тайный ход на долгие годы все забыли. А мы его нашли, - с улыбкой закончил Бош.
- И в чëм смысл всего этого? – обовëл рукой помещение Дальмайер, - чем вы здесь занимаетесь?
- Лучше один раз увидеть, - улыбнулся уголками губ обер-лейтенант и выудил из нагрудного кармана кителя золотые часы на цепочке, - через несколько минут начинаем процедуру, там сами всë и увидите… О! – воскликнул он и замер, вслушиваясь в топот тяжёлых сапог по винтовой лестнице, - слышите? Ведут!
Спустя несколько секунд в помещение влетел растрёпанный человек в чёрном балахоне и, споткнувшись о порог, торопливо направился к Бошу.
- Йозеф! – сквозь одышку зачастил он, - один из доноров! Тот, которого этой ночью… Он… Его…
- Да что стряслось, Бастиан?! – тряхнул за плечи сотрудника Бош, - какой донор?! Что с ним?!
- Мы его уже подготовили, Йозеф! Вакцину укололи! Микаэль сказал, что кто-то из часовых два часа назад его забрал и увëл куда-то. Он думал, что это по вашему приказу… Да вы же знаете Микаэля, он и тени собственной боится! А мы и так еле пятерых подходящих подобрали! Что теперь делать?
- Как увёл?! Кто?! – тут же взъярился Бош, - какой ещё часовой?!
- Сейчас разбираются, но военные нам не подчиняются, вы же знаете, Йозеф!
- Фридрих! – Бош крутнулся на каблуках и вперился покрасневшими от ярости глазами в коменданта, - поднимайте свою службу по тревоге! Узнайте, что это был за часовой! – Судорожными движениями он выдернул из кармана часы и отщëлкнул крышку, - меньше четырёх часов до рассвета, нам срочно нужен подходящий донор! Действуем, действуем! – офицер нетерпеливо похлопал в ладоши и ринулся к лестнице.
Уже спустя пятнадцать минут в кабинете коменданта Дальмайера нервно переступал с ноги на ногу побледневший до уровня первого снега часовой Клаус. В кабинет его приволокли прямо с поста, и теперь он стоял, обливаясь потом в натопленном помещении главного корпуса лагеря. Сам комендант сидел за столом, устало разглядывая провинившегося солдата, а рядом, уперев руки сжатыми кулаками в стол, стоял обер-лейтенант Бош. Отпираться Клаус не стал, это было глупо и бесполезно. На вопросы отвечал коротко и честно, за исключением одной детали, в уме проклиная и себя, и старосту, и эту чёртову баню, в которую они с Оливером ходили к деревенскому голове.
- Значит староста Демидов тебя попросил отпустить мальчика, и ты просто так взял и выполнил его просьбу? – скрипнув зубами процедил комендант. Его уже порядком утомила эта ночь. Сейчас ему не было никакого дела ни до часового, ни до старосты деревни, ни до какого-то русского мальчишки. Всë, что ему сейчас хотелось, это вернуться в постель и доспать те недолгие несколько часов, оставшиеся до утра.
- Так точно, господин гауптштурмфюрер! – уставившись в лепнину на высоком потолке отрапортовал дрогнувшим голосом часовой.
- Если солдат вермахта! – вдруг выкрикнул Бош и со всего маху влепил ладонью по столу, - проявляет сострадание к этим недочеловекам, то он недостоин носить форму германской армии! – Офицер порывисто шагнул по направлению к часовому и выхватил из кобуры браунинг. Щёлкнул предохранитель, и чёрное жерло ствола застыло в нескольких сантиметрах от переносицы Клауса, - я даю тебе последний шанс, рядовой! – Взревел Бош. Дальмайер при этом удивлённо уставился единственным зрячим глазом на взбесившегося коллегу. Таким его он ещё не видел.
- Я… Я… - Клаус часто заморгал, его губы задрожали, и он растерянно забегал взглядом по комнате, ища опоры среди присутствующих.
- Почему ты отдал мальчишку?! – сквозь зубы выдавил Бош и ткнул стволом Клаусу прямо в центр покрытого крупными каплями пота лба.
- Они… Они… - задохнулся от накатившего ужаса часовой, - они дали мне золото. Вот оно, возьмите, - он запустил руку под шинель и достал оттуда туго завязанный платок, - берите всë, господин обер-лейтенант…
Бош опустил пистолет и с интересом посмотрел на узел, внутри которого неровными краями проявлялись какие-то предметы.
- Что там? – кивнул он на платок, - развяжи.
Клаус дрожащими пальцами распустил тесный узел. Края платка сползли с ладони и явили его содержимое. Несколько секунд в помещении царила гробовая тишина, а после Бош прочистил горло и, подняв брови, спросил:
- Это что?
- Клянусь… - Упавшим голосом просипел Клаус, - здесь было золото. Брошки, кольца, цепочка, драгоценные камни…
На его ладони на расписном платке, перепачканном сажей, чернели печные угольки, торчало несколько сухих кореньев и свисал с боков высушенный дождевой червяк размером с небольшого ужа.
- Свинья! – взвизгнул Бош и наотмашь хлестнул Клауса по щеке, - ему глаза отвели! Кто они? Ты сказал «они»! Староста был не один?
- С ним женщина ещё была, - отрапортовал часовой, не смея поднести ладонь к алеющей щеке.
- Ведьма! – сплюнул под ноги Бош, после чего повернулся к коменданту и процедил сквозь зубы: - это ваша вина, Дальмайер! Развели здесь бардак! Где мне теперь взять нового донора?!
- Позвольте… - дрожащими губами произнёс Клаус.
Бош тут же снова крутнулся на каблуках и вперился блеснувшим сквозь пенсне взглядом в бледное лицо часового.
- У Демидова… - едва слышно пробормотал тот, - у старосты есть.
- Что?! Говори громче! – сорвался на крик обер-лейтенант.
- У Демидова мальчишка, - прочистив сведëнное спазмом горло продолжил Клаус, - он такой-же. Лет двенадцать-тринадцать. Его не забрали вместе со всеми… Ну… Понятно почему…
- Значит так! – сжал кулаки Бош, - мальчишку сюда! Срочно! Бегом! – из его рта брызнула слюна, а пенсне свалилось с крупного, совсем не арийского носа на мягкий ковёр, - старосту повесить немедленно, а ведьму… Нет! – спохватился он, - сначала выпытайте у него кто она и где живёт, а потом его повесить, а её сжечь вместе с домом!
Он порывисто задышал, и лицо его скукожилось сушëной сливой. Оглянувшись по сторонам офицер помотал тяжёлой головой и заорал:
- Выполнять!
- Выполняйте, - безразлично кивнул Дальмайер, и зондеркоманда, ожидавшая приказа начальника, тут же подобралась и торопливо двинулась к выходу.
- А с этим что? – равнодушно кивнул на замершего посреди комнаты часового один из подчинëнных.
- А этого закопать, - Бош оскалился и, снова выхватив пистолет, выстрелил Клаусу в грудь. Часовой коротко промычал и, точно подкошенный, медленно сполз на дрогнувших ногах на пол.
- Быстрее убирайте, - поморщился комендант, - ковры только недавно постелили.
Безвольное тело за ноги выволокли из помещения. Негромко щëлкнула дверь, и в комнате остались только комендант и обер-лейтенант Бош.
- Вот видите, - вздохнул Йозеф, протирая платком пенсне, - к чему приводит отсутствие единоначалия? Бардак и коллапс. У вас есть выпить, Фридрих?
- Да, конечно, - сонно ответил хозяин кабинета, - вон там, в серванте возьмите, там графин со шнапсом.
Бош распахнул дверцы серванта, пробежал взглядом по его содержимому и подхватил пузатый графин с прозрачной жидкостью. Плеснув в хрустальную рюмку он зло выдохнул и опрокинул шнапс в себя. После налил ещё и махнул так же, без особых эмоций.
- Будете, Фридрих? – тряхнул он графином.
- Нет, спасибо, и без алкоголя в сон клонит.
- Скоро вы забудете про сон, обещаю! – хитро хохотнул Бош, - сейчас главное, чтобы ребёнка привели.
- А в чëм смысл, Йозеф? Что вы делаете с этими детьми?
Обер-лейтенант снова наполнил рюмку и, держа её на весу, шагнул в центр комнаты.
- Вы когда-нибудь слышали о проекте «Новая Швабия», Фридрих? – спросил он, разглядывая игру света в гранях хрусталя рюмки.
- Нет, - помотал головой Дальмайер, задумавшись на несколько секунд, - впервые слышу.
- Оно и неудивительно. Это секретный проект «Наследия предков», в него посвящён узкий круг руководителей Рейха.
- А теперь ещё и комендант забытого Богом концлагеря? – с недоверием хмыкнул Дальмайер.
- После экспедиции в Антарктиду, - игнорируя иронию собеседника продолжил Бош, - наши учëные получили уникальные знания: новые технологии, новое оружие, лекарства, схемы подводных и летательных аппаратов, да много ещё чего. Плюс так необходимые стране ресурсы – нефть, руду, различные металлы… И всë шло к нашему триумфу и господству, если бы не один серьёзный промах: фюрер поставил руководить проектом одного из самых доверенных и приближённых людей – Рудольфа Гесса. Дальше вы знаете…
- Так вот почему он сбежал в Британию? – на лице коменданта не осталось и следа от улыбки, - его что, перекупили?
- Исключено, - Бош поднял рюмку на уровень глаз и повертел в пальцах, рассматривая сквозь резной хрусталь свет тусклой лампочки, - Гесс идейный, и предал он тоже по идейным соображениям. Уж не знаю, что у него в голове произошло, но он передал англичанам все наши тайны, и связь со Швабией практически прервалась.
- Подождите, - мотнул головой Дальмайер, - с ископаемыми понятно, а что насчёт технологий? Что значит «получили»? От кого?
- Мы вышли там на связь с древней цивилизацией, нашими далëкими предками – теми самыми Ариями. И они передали нам все накопленные знания. Вот только после того, как британский флот перерезал пути снабжения с Антарктикой, наши разработки сильно замедлились, если не сказать остановились. Дело в том, что главным связным со Швабией был Гесс. Он периодически посещал их храм, спрятанный под толщей льдов Антарктиды, и привозил оттуда инструкции по разработке технологий. Но… - Бош развëл руками, - он нас предал, и теперь приходится работать с тем, что есть.
- А зачем вы сейчас мне всë это рассказали? – осторожно спросил комендант.
- Русские наступают, - нахмурился обер-лейтенант, а потом опрокинул рюмку в себя. Мимолётно поморщившись он втянул носом воздух и потряс головой, - наступают именно в белорусском направлении. Мы-то ждали их наступления на Украине, а они проломились через болота и застали нас врасплох. Потому, что именно здесь ключ от России, а конкретно это место – одна из важных деталей этой русской головоломки. Завтра мы снимаемся и уезжаем в Польшу. Русские скоро будут тут. Мне нужен помощник в этом всëм, поэтому, Фридрих, я вам и открыл карты, и поэтому вы сегодня посетите нашу последнюю процедуру, чтобы своими глазами увидеть весь масштаб нашего дела, проникнуться важностью, так сказать.
Дальмайер встал из-за стола и медленным шагом подошёл к серванту. Дунув в рюмку он поставил её перед собой и наполнил до краёв.
- Теперь и мне нужно выпить, - пробормотал офицер и залпом осушил хрустальный сосуд.
- Понимаю, - покивал Бош, - такое трудно сразу переварить. Но, поверьте мне, Фридрих, в этом мире очень много непознанного, и от того, кто первым обуздает эти силы, зависит и будущее мироустройство. То, чем мы занимаемся в этом поместье, может быть важнее главных битв. Когда наш фюрер говорит о чудо-оружии, не нужно думать, что это какая-то бомба или секретная ракета, чудо-оружие находится прямо у нас под носом, и наша задача – просто его обуздать и заставить работать на себя. Да что я вам рассказываю, скоро сами убедитесь в настоящей мощи того, что мы здесь обнаружили.
- А это место… - нахмурился Дальмайер, - оно единственное? Только здесь, в этой усадьбе можно проводить ваши процедуры?
- Нет, конечно, - как-то печально помотал головой Бош, - такие места разбросаны по миру, но найти их не так просто. Как правило, в этих точках находятся древние замки, поместья, или сооружения типа пирамид, или мегалитов. Но если, скажем так, месторождение силы не разрабатывали, как это делал тот же Козел-Поклевский в этом поместье, то обнаружить такие места непросто. Вот например, - рассказчик поправил пальцем пенсне и приосанился, - на западе отсюда, в Налибокской пуще есть одна усадьба аж одиннадцатого века постройки. И что вы думаете? Стоит до сих пор, и неплохо сохранилась, что наталкивает на определённые мысли.
- И что? – с интересом спросил комендант, - нашли там что-нибудь похожее?
- Да какое там?! – с усмешкой махнул рукой Бош, - усадьба стоит на острове, а вокруг дремучие леса. Партизаны там такие, что ни один рейд из леса не вернулся. Только разорванные тела потом находили. Дикий народ эти русские, что и сказать. Но ничего, если надо, то и лес можем сжечь до корня. Всему своё время.
- Понятно, - покивал головой Дальмайер, - но почему вам нужны именно дети, и почему не все подходят?
- Не дети, - водрузив палец к потолку возразил Бош, - подростки. Кровь у них одновременно и чистая, и кипящая молодой силой и свежими гормонами. Идеальный вариант, конечно, кровь беременных женщин, но, - офицер досадливо цикнул уголком рта, - товар штучный, а в войну и вовсе уникальный. Так что… - он виновато развёл руками, - подростки. А годятся не все потому, что они с каждой процедурой слабеют, а новых брать неоткуда. Мы им специальную вакцину вводим, там здоровье хорошее нужно, чтобы выдержать. Вот этого, - Бош неопределённо кивнул головой куда-то в сторону, - которого эта ведьма забрала, и того еле нашли. Они его под полом прятали, только ночью выпускали. Благо, жена Демидова этого, староста который, донесла.
В дверь коротко стукнули, и в приоткрывшемся проëме появилась голова Бастиана – помощника Боша.
- Господин обер-лейтенант, всë готово, - негромко произнёс он, - доноры уже на месте. Ждëм только вас.
- Нам пора! – Бош со стуком поставил на стол рюмку, которую до сих пор бесцельно вращал в ладони и, поправив пенсне, решительно зашагал к выходу, - пойдёмте, Фридрих, сегодня самый важный день в вашей жизни!
Вновь спустившись по винтовой лестнице офицеры вернулись в облицованное чёрным кафелем подвальное помещение. На этот раз здесь кипела работа, и было полно народу. На каждой из штанг-лопастей были подвешены безвольно растянувшиеся тщедушные тела подростков, одетые только в какие-то набедренные повязки. Глаза детей закатились и нервно подëргивались под наполовину прикрытыми веками. Несколько человек наполняли каверны под донорами густой прозрачно-жëлтой жидкостью, похожей на разогретый до состояния сиропа мёд. За каждой жертвой стояла фигура в чёрном балахоне. Лица палачей скрывались под капюшонами, а в руке каждый из них сжимал длинный загнутый нож наподобие крестьянского серпа.
- Начинайте, - кивнул помощнику Бош, и тот торопливо засеменил к столу с огромным граммофоном, попутно кивая остальным участникам «процедуры», как скромно называл это действо обер-лейтенант. Спустя несколько секунд из медного раструба громыхнула помпезностью одна из симфоний Рихарда Вагнера, наполнила своим звуком просторное помещение, отразилась от глянца керамической плитки, слилась в разрывающую слух какофонию.
- А обязательно так громко? – наклонившись к Бошу спросил Дальмайер.
- Музыка очень важна! – улыбнулся тот, - мы пробовали разную, но Вагнер самый эффективный. Потерпите, уже скоро…
Человек у граммофона выкрикнул что-то короткое и лающее, и чёрные балахоны разом взмахнули руками. В красном свете фонарей сверкнули лезвия загнутых ножей, и со ступней доноров заструились тёмные нитки крови, туго ударили в желтоватый сироп, расползлись в нëм бурым облаком, окрашивая каверны багряным закатным цветом. Звонко грохнули литавры из раструба проигрывателя, и то ли так совпало, то ли на это был расчëт, но в этот же момент полости под детьми переполнились и алая жидкость практически одновременно тонкими струями потекла по шести желобам к центру, наполняя собой круглую ванну. Музыка, достигнув своего апогея, наполнила помещение звучанием, казалось, сразу всех инструментов, а затем резко схлынула. В ушах зазвенело, и звон этот постепенно превратился в робкое вступление духовых. Под этот звук потоки в круглой ёмкости смешались, растворились друг в друге, завертелись водоворотом и продолжили медленно вращаться, разгоняя к краям медленные концентрические круги. Вдруг тягучая масса вздыбилась слюдяной дугой, надулась и истончилась, точно кто-то невидимый снизу выдувал мыльный пузырь. Стены вздрогнули, ухнули и задрожали. По коже пробежал озноб. Дальмайер костями, черепом, всеми суставами почувствовал низкий утробный гул, исходящий из центра помещения.
Внутри пузыря мелькнуло что-то полупрозрачное. Потом ещё. Ткнулось червеобразным боком в тонкую стенку. Удалось рассмотреть сегментированное продолговатое тело, лениво проскользившее по внутренней поверхности туго натянутой плëнки. Гул усилился, и стало казаться, что он может сокрушить и кафельные стены, и само поместье вместе со всеми флигелями, корпусами и пристройками. А потом помещение наполнил грудной рокот и как будто прозвучали какие-то слова. Но слова эти были произнесены словно задом наперёд, наизнанку, навыворот. Дальмайер поморщился и тряхнул головой. Зубы заломило, а голову пронзил, точно тонкой острой иглой, сверлящий назойливый писк. Пузырь схлынул, и освещение в комнате разом потускнело, не в комнате даже, а всюду сразу – в глазах, в душе, во всех мире, во всей вселенной. Стало грустно, пусто, одиноко и отчаянно. Дальмайер шагнул в направлении центрального круга. Ему захотелось окунуть голову по самые плечи в эту жижу, вдохнуть её, втянуть в себя, наполнить лёгкие такой сладкой жидкостью, захлебнуться в ней и наконец отдохнуть, выспаться, принять покой.
- Фридрих! – дёрнул его за плечо Бош, - придите в себя!
Дальмайер тряхнул головой, сбрасывая наваждение, и с недоумением уставился на обер-лейтенанта.
- Что это было? – спросил он хриплым голосом, - что только что произошло? И что это за тварь была там, в пузыре?
- Мы называем его Альтергейст, - загадочно улыбнулся Бош, - это один из древних духов земли. С помощью наших процедур нам удалось истончить грань между нашим миром и миром духов настолько, что теперь мы можем видеть это существо обычным взглядом. К сожалению, нам не хватило времени завершить процесс и выпустить его на волю, в наш мир. Эти проклятые русские нам всë испортили.
- Но подождите, - помотал головой Дальмайер, - а с чего вы взяли, что его вообще стоит оттуда выпускать? Откуда вы знаете, что он не будет агрессивен, или… Не знаю, не натворит здесь чего-то такого, - он нервно потряс ладонью в воздухе, - в один момент мне показалось, что от этого звука рухнут стены!
- Вы задаëте правильные вопросы, Фридрих, - довольно покивал Бош и закинул руки за спину. Он отстранëнно посмотрел на то, как люди в балахонах снимают подростков с крюков и по двое таскают безвольные тела к лестнице, - я с ним общаюсь, - с лёгкой улыбкой произнёс он и, пристально впился взглядом в лицо собеседника, оценивая его реакцию.
- С этим вот? – ошарашенно пробормотал Дальмайер, не глядя ткнув пальцем в сторону круглой ванны, - вы общаетесь с этой тварью?
- С Альтергейстом, - поправил Бош, - да, я с ним общаюсь. И я точно знаю, на что он способен и чем он может быть нам полезен.
- Но как…
- Очень просто, - развёл руками обер-лейтенант, - получаемая эссенция имеет поистине чудесные свойства. Мы и донорам перед процедурой вводим её небольшое количество для лучшей связи с реципиентом. Они тоже его слышат.
- И что же он вам говорит?
- Многое, мой друг, очень многое, - загадочно проговорил Бош и кивнул кому-то за спиной коменданта. Тут же к ним подошёл человек в балахоне и поднёс серебряный кубок с той самой прозрачно-жëлтой жидкостью, только теперь она была, скорее, оранжевая, - выпейте, - медленно кивнул Бош, - детская кровь по вкусу как мёд.
- Даже не знаю, - Дальмайер поморщился и сглотнул наполнившую рот кислую слюну, - стоит ли?
- Боюсь, теперь у вас нет выбора, Фридрих, я вам открыл огромную, возможно, самую главную тайну Рейха, пути назад у вас нет, - и обер-лейтенант забрал у помощника кубок и протянул Дальмайеру, - пейте, - с ледяными нотками в голосе отчеканил он.
Комендант сжал кубок до побелевших от напряжения пальцев и поднёс к лицу. Пахло почему-то смородиной и свежескошенной травой. Совсем некстати нахлынули воспоминания из детства в деревне, юность, Грета из соседнего дома, первый поцелуй. Зачесалось нëбо и где-то с обратной стороны глаз появился мелкий скребущий зуд. Он выдохнул и залпом выпил содержимое сосуда. Вкус оказался солоноватым и терпким. В доказательство своего поступка Дальмайер перевернул кубок и вытряхнул из него последние капли.
- Отлично! – довольно кивнул Бош и медленно отошёл на несколько шагов назад в направлении выхода, - а теперь я должен извиниться перед вами, Фридрих.
- Что? – недоумëнно нахмурился комендант, - извиниться? За что?
- Та доза эссенции, которую вы выпили слишком велика для человека. Но такова была воля Альтергейста. Мы покидаем это место, но кто-то должен остаться и присмотреть за переходом между мирами. Я слишком нужен Рейху, чтобы остаться самому, поэтому вы, Фридрих. Я даровал вам вечную жизнь. Дождитесь, когда мы снова вернёмся на эту землю и закончим начатое. Прощайте, Фридрих, ничего личного. Всë, уходим! – бросил Бош помощникам, после чего развернулся и быстрым шагом направился к лестнице. Балахоны тут же поспешили за ним.
Дальмайер на мгновение потерял дар речи, но, быстро придя в себя, решительно направился вслед за Бошем. Но, не сделав и двух шагов, он согнулся пополам от резкой боли в животе. Рот наполнился кислым, а потом из него фонтаном ударила оранжевая струя кровавого сиропа. Комендант упал на колени и выблевал всë выпитое. По полу разлилась красноватая лужица, коснулась коленей офицера, вымочила руки. Дальмайер, порывисто дыша, поднялся на ноги и брезгливо тряхнул ладонями. Пальцы тут же пронзило, точно иглами, пульсирующей болью, а в виски ударило, будто свáи кто начал забивать. Он сжал зубы от боли и обхватил голову ладонями. В этот момент от указательного пальца правой руки оторвался ноготь и кровавым лепестком покатился по рукаву. Комендант в недоумении, позабыв на секунду даже про молот в голове, посмотрел на изувеченную фалангу, когда следом начали отрываться остальные ногти. Офицер заорал, а из его пальцев, словно чёрные сухие корни, полезли длинные тонкие отростки. Кожа начала заворачиваться и слазить от пальцев, дальше к ладоням. Она, будто плëнка в огне, начала съëживаться, оплывать и спадать лоскутами, обнажая новую кожу – чëрно-серую, грубую и узловатую. Крик коменданта превратился сначала в тонкий писк, а потом пропал вовсе. Изо рта его, разрывая горло, выламывая с корнями зубы, превращая лицо в одну кровавую воронку, медленно выползал короткий толстый хобот. Наконец, кожа на лице лопнула и разошлась вокруг уродливо разросшегося черепа, повисла лохмотьями на скошенном затылке и мокрой тряпкой шлëпнулась в лужу из крови, кусков остальной кожи и блевоты. Посреди помещения стояло серое сгорбленное чудовище с длинными тонкими пальцами, касающимися пола и коротким прдрагивающим хоботом вместо рта. Повязка сползла с лица вместе с кожей и обнажила заплывший бельмом глаз, принадлежавший ещё Дальмайеру-человеку. Второй глаз с расширившимся от ужаса зрачком бешено вращался в глубокой глазнице монстра. Существо повернуло морду в сторону обер-лейтенанта, стоящего в проëме двери, и протянуло грудным рокочущим голосом: «э-э-э-э». В ответ ему раздался едва различимый шëпот откуда-то из потаённых уголков собственного сознания. «Фогу-у-у-с», - прошептал голос, и Дальмайер понял, что теперь это его новое имя.
- До встречи, Фридрих, - произнёс Бош и захлопнул дверь, а следом погасли и фонари.