- Газу сразу больше давай, стартер не работает, заглохнешь – ручкой заводить будем, - Жуковец даёт мне последние инструкции и вылазит из кабины старенького ПАЗика, автобуса, на который его недавно пересадили с таблетки, как называют в части медицинскую «буханку». Я забираюсь в кабину вместо него, пробую на ощупь руль и рычаги. Всë отполировано до глянцевого блеска мозолистыми ладонями бывших владельцев.
- Ну что, поехали? – он запрыгивает на пассажирское сиденье и захлопывает дверь. Включаю первую передачу, давлю на педаль газа и медленно отпускаю сцепление. ПАЗик нервно дрожит и трогается с места. На улице жарко, и окна автобуса открыты до упора. Мы не спеша едем мимо столовой, потом поворачиваем в сторону плаца.
- Давай круг по плацу и в парк, - Жук нервно оглядывается по сторонам, пока я с усилием вращаю руль влево и выворачиваю на плац.
- Вчера Семуткин на своём УАЗике дал по парку покататься, - хвастаюсь я.
- Смотри, чтоб Козёл не спалил, он на этом УАЗике на дачу ездит. А то заметит – развоняется, - Жуковец смеётся от двусмысленности шутки.
- Козёл на козлике? - улыбаюсь в ответ.
- Ну всё, хорош, покатался и хватит, поехали в парк, мне стартер чинить нужно.
Мы снова проезжаем мимо столовой и заворачиваем в автопарк. Перед шлагбаумом я останавливаюсь и дважды коротко сигналю. Из дежурки выбегает солдат младшего призыва и торопливо отводит шлагбаум в сторону. Я собираюсь трогаться, когда из окна будки выглядывает дежурный прапорщик.
- Гурченко, тебе полковник Бондаренко звонил, просил зайти.
- Хорошо, зайду попозже, - отвечаю я и включаю передачу. Автобус дёргается, испуганно крякает и глохнет. Жуковец смотрит на меня с укором и обречённо мотает головой, после чего картинно вздыхает и выползает из кабины. Из-под сиденья он достаёт огромную кривую ручку и, обойдя тупую морду ПАЗа, вставляет её в двигатель. С усилием он проворачивает ручку в отверстии. Раз, другой. Автобус фыркает и упрямится, вздрагивает всем своим металлическим телом, будто лошадь, которую за поводья тянут к обрыву. С пятого поворота рукоятки двигатель взрыкивает и оживает. Я даю газу, и он выпускает облако дыма из выхлопной трубы.
- Всё, вылазь, покатался, - Жуковец улыбается, тщетно пытаясь скрыть недовольство.
- Заходи ко мне в кунг, тушенкой угощу, - я спрыгиваю с подножки, уступая водительское место.
- Когда? – оживляется он.
Я смотрю на часы.
- Да минут через пятнадцать.
- Договорились, - водитель заставляет движок издать злобный рык и автобус мягко катится к своему боксу.
Я подхожу к своему клубному ГАЗ 66, или попросту «шишиге» и, отворив старую скрипучую дверь в большой металлический кунг, установленный на базе грузовика, забираюсь внутрь. Машина, изначально задуманная как полевой кинозал, на деле представляет из себя малоподвижный транспорт с кучей устаревшего кинооборудования внутри. На лавках, расположенных у стен кунга, уже ждут меня Семуткин, Коль и Жандаров.
- Ну что, Витëк, где моя тушёнка? – с вызовом спрашивает Жандаров.
- Что, военный, не наедаемся? – отвечаю я, - минуту терпения, скоро будет. Сейчас Жук ещё подрулит, - в этот момент в раздаётся стук в дверь, и она сразу распахивается.
- Разрешите обратиться, товарищ сержант? – Жуковец смотрит на Семуткина, улыбаясь во весь рот.
- Разрешаю, - важно отвечает тот, стряхивая воображаемую пыль с новенького погона с тремя ярко-жёлтыми лычками.
- Разрешите войти?
- Ну попробуй, - Семуткин откидывает голову назад и чуть вбок, упираясь одной рукой в колено.
- Э! Хорош светиться! – Вмешивается Жандаров, - давай залазь быстрей!
Жуковец заскакивает в кунг, громко хлопнув дверью. Я привстаю со своего места и закрываю дверь на защёлку.
- А ты чего в тапках последнее время ходишь? Вообще растащило? – с улыбкой спрашивает у меня Коль.
- Нравится и хожу, мне похуй..
- Де-е-ед, - ласково тянет Жуковец, - в чем хочет, в том и ходит.
На самом деле я хожу в тапках потому, что после неполного года, проведенного в берцах, у меня обострилось плоскостопие, о существовании которого до армии я и не знал, и в санчасти мне порекомендовали ходить в туфлях или в тапках, если что ссылаться на них. Правда, до сих пор ни один офицер до меня не докопался, ну идёт дедушка в тапках, значит так и надо.
- Ничего, Жук, - подбадривает друга Семуткин, - скоро и на нашей улице праздник будет!
В дверь снова стучат.
- Кто?! – Грубо кричит Жандаров.
- Разрешите войти? – слышится снаружи несмелый голос. Я открываю защёлку и толкаю дверь. За ней стоит молодой из нашей роты, - разрешите войти? – ещё раз спрашивает он.
- Принёс, так заходи, - Семуткин кивает головой, приглашая молодого внутрь. Дверь снова захлопывается, и солдат извлекает из-за пазухи буханку хлеба, две вилки и четыре банки тушёнки. Банки отливают металлическим блеском и смотрят на нас четырьмя коровьими головами, нарисованными красной краской на боковой поверхности.
- Вилки только две вынесли… - Виновато мямлит солдат.
- Свободен, - отрезает Жуковец без фирменной улыбки, ставя точку в пребывании молодого в нашей компании. Тот спешно, пробормотав «разрешите идти», задом выбирается из кунга и аккуратно, почти бесшумно, закрывает дверь.
- Ну что, - я весело поворачиваюсь к Колю и Жандарову, подкидывая в руке увесистый цилиндр, - угостим черпаков дедовой тушёнкой?
- Давай не выпендривайся, - Семуткин забирает у меня из рук банку и быстро и сноровисто открывает её ножом. Вилку первым хватает Коль, потом беру я, Жандаров уже ест руками. Он ловко выхватывает двумя пальцами жирные маслянистые куски говядины и, запрокинув голову, словно краном опускает их в широко раскрытый рот. У Семуткина и Жуковца одна банка на двоих. Я отдаю им свою вилку и следую примеру Жана.
- Слышали? – сквозь набитый рот бубнит Коль, - Гошко майора опять присваивают.
- В смысле опять? – у меня изо рта выпадает кусок хлеба, я ловлю его на лету и отправляю обратно.
- А ты что не в курсе? Ему уже два раза майора давали, потом опять до капитана понижали.
- Распифдяй, - усиленно пережëвывая мясо резюмирует Семуткин.
- О! Тихо… - Жан поднимает палец вверх, - слышите? Радчело, кажись, приехал, быстрей доедаем тушёнку!
Мы затихаем, и тут же становится слышен нарастающий звук мотора и надрывный хрип динамиков: «день рождения на тюрьме, чай с вареньем в полутьме», - хриплым голосом вещает старенькая магнитола. Потом музыка резко прекращается и раздаëтся знакомый трубный бас.
- Караев? – Коль, как личный водитель комбрига, тут же узнаёт голос начальника. Мы подрываемся с мест и сбиваемся в кучу возле двух маленьких окошек на правом борту кунга.
Командир части сегодня в милицейской форме, и только краповый берёт выдаёт в нём военного. Он громко отчитывает Радчикова, вытянувшегося перед ним в струну, грозно размахивая при этом руками.
- Во распекает! – сдавленно хихикает Жандаров.
- Тихо, тихо, давайте послушаем, - шипит Коль.
- …Хорошие песни нужно слушать, правильные! – Слышим мы обрывок фразы, - давай сюда!
Радчело наполовину скрывается в кабинете «буханки», после чего протягивает Караеву аудиокассету. Полковник тут же бросает еë на асфальт, - и запомни, солдат, день рождения может быть только в армии, - басит он и чётким сильным ударом каблука разбивает кассету в дребезги. Мы скатываемся обратно на лавки и, зажимая рты и быстро переглядываясь, давимся неудержимым смехом.
- Любимую кассету, - стонет от приступа веселья Жан.
- Радчело после дембеля его найдёт, - содрогается Семуткин.
Отсмеявшись, мы расправляемся с оставшейся тушёнкой. Я отдаю свои остатки Жуку и Семуткину, больше не лезет в одно лицо.
- Витëк, а что ты готовишь такое? – усмехается Коль, указывая взглядом на сковороду с автомобильными свечами.
- А-а-а, это, - тяну я, - это для Аношко. Вот придёт он меня проверить, а я свечи прокаливаю.
- На сковороде? – усмехается Коль.
- Так он тупой! – хмыкаю в ответ, - Герасимчук, понятно, на такой бред бы не повёлся, но он меня и не проверяет, а этот схáвает… Блин!, - вдруг спохватываюсь я, - меня же Бондаренко вызывал! Всё, я побежал!
Я соскакиваю с высокой ступеньки кунга и не спеша иду на выход из автопарка. В клубе я в последнее время бываю редко, скоро техосмотр, и я готовлю нашу клубную машину к этому мероприятию. Ну как готовлю, свечи на сковороде прокаливаю. Моему непосредственному начальнику это, конечно, не нравится, но и сделать он ничего не может. Да ещё когда капитан Козлов узнал, что за мной, оказывается, закреплена машина, начал через день ставить меня в наряды по парку. Так и хожу из наряда в наряд, благо по старшему периоду это вообще не напряжно.
Я лениво шлепаю тапками поперёк плаца, вставив руки в карманы. Ветра почти нету, и флаг безвольно болтается на флагштоке возле трибуны. Вот здесь мы почти год назад маршировали в день присяги. Помню как увидел тогда в толпе Алесю и повернул свою «тупую башню», как потом сказал Шаболтас, из общего строя, чтобы ей подмигнуть. Улыбка, блеснувшая в ответ стала лучшей наградой за полтора часа мучений на раскалённом жарким солнцем плацу. Воспоминания сладкой патокой стекают по струнам души, пока я пересекаю пустую площадь.
В радиоузеле я забираю из сейфа стопку бумаг с распечатанным текстом и несколько увесистых книг. К подполковнику я иду во всеоружии. Ответы на все вопросы найдены и тезисно собраны в короткие абзацы. В течение последнего месяца я перелопатил кучу бесполезной для меня информации по военной истории, строевым упражнениям, армейской иерархии и многому другому, зато у меня появился ещё один друг наверху. Удивительно, но штабные офицеры по линии идеологии, куда и относится наш клуб, относятся ко мне лучше, чем к моему непосредственному начальнику. В последние месяцы его даже не используют в качестве передаточного звена, а сразу звонят мне и дают задания.
- Разрешите войти? – я открываю дверь и, не дожидаясь разрешения, вхожу в кабинет, – всё готово, трщ полковник, - я кладу на стол толстую папку с распечатками ответов и пакет с книгами.
- Ну что я скажу, молодец! – довольно улыбается Бондаренко, - Родина, как говорится, тебя не забудет! Если вопросов нет, можешь идти….
И я иду. Иду, прогуливаясь, не спеша, вдыхая пряный и волнующий аромат густой летней зелени, иду в предвкушении близкого вечернего футбола и, хоть и не такого близкого, но куда более грандиозного дембеля. Дембель близко, дембель рядом… Из тёплых мыслей меня вырывает жужжание мобильного, который я теперь ношу с собой всегда.
- Витя привет, - доносится из трубки, а на экране высвечивается имя абонента «м-р Маруняк», - можешь сейчас в клуб прибежать? Дело есть. Я в комнате патриотической подготовки.
- Хорошо, сейчас буду, - кисло поморщившись я вздыхаю, поворачиваюсь на пятках и направляюсь в сторону клуба. Поводов для радости мало. «Есть дело» от майора Маруняка – это тоже самое, что «ты же сегодня ночью спать не собирался?»
По клубу разносится весёлый гомон, доносящийся из коридора первого этажа. В комнате патриотической подготовки сидят двое – майор Маруняк и человек в штатском. На столе ополовиненная бутылка водки. По их раскрасневшимся лицам становится понятно, что она не первая.
- Витëк, слушай сюда, - Маруняк поворачивается ко мне в полоборота и вкрадчиво объясняет суть своей просьбы: - давай сейчас пулей в роту, берёшь права, надеваешь спортивную форму, и обратно к нам. Нам нужно в Довск срочно съездить, - «Довск» он произносит с каким-то оттягом и мимолётной улыбкой.
- К блидям поедем, - плотоядно скалится его товарищ. Майор резко и неуловимо взмахивает рукой и цыкает на друга.
- Давай, Витя, мухой! Я в роту позвоню, отпрошу тебя на ночь.
Я могу, конечно, отказаться. Это не по уставу и вообще незаконно, и он не в праве мне такое приказывать, но я очень хочу попрактиковаться в вождении. Я поэтому и катаюсь по парку и по части на чëм разрешат товарищи. А здесь такой случай – в другой город съездить. Я забегаю в роту, надеваю кеды и спортивные штаны, сбрасываю мастерку и остаюсь в чёрной майке. У старшины, дежурящего сегодня по роте, вопросов не возникает, меня часто забирают поработать за компьютером.
В клубе теперь один майор. Мы вместе идём к КПП, и он проводит меня за территорию без документа. Через несколько минут на площадку перед воротами из двора офицерского дома выскакивает тёмно-синий минивэн. Заложив вираж он резко тормозит, водитель по инерции подаётся вперёд, а потом с задорной улыбкой откидывается на сиденье. После он весело вываливается наружу. Это тот самый друг майора.
- За час долетим? – спрашивает Маруняк, - там около ста километров.
- Дорога смотря какая, - неопределённо отвечаю я.
Пежо 806 не чета военным корытам. Мотора не слышно за тихой музыкой, текущей из аудиосистемы, гидроусилитель руля послушно и мягко направляет машину в нужную сторону, передачи переключаются тихо и податливо. Сначала я дёргаю своих пассажиров в креслах при каждом переключении передач, но вскоре привыкаю к управлению и немного расслабляюсь.
- На заправку заезжай, - кивает в сторону станции Маруняк, - вот за этой поворачивай, ага, налево давай.
- Бак слева, - подсказывает с заднего сиденья его товарищ, - на первую колонку становись.
Пока бак наполняется, друг майора успевает сбегать в магазин и вскоре появляется у машины с небольшим полупрозрачным пакетом. Торжественно потрясает им у пассажирского стекла, демонстрируя товарищу содержимое из двух бутылок водки, на горлышки которых надеты два пластиковых стаканчика, и пластиковой полторахи колы.
- Всё, погнали! – восклицает он, захлопнув дверь, - Игорь, дорогу малому показывай, я пока на разливе побуду.
- Перед переездом скидывай до второй, рельсы аккуратно переезжай, - подсказывает майор, - сейчас трассу пересëчем, а там по прямой.
Вечерний перекрёсток на выезде из города излишним оживлением не страдает. Немногочисленные автомобили разрезают светом фар сгущающиеся сумерки, проносятся из ниоткуда в никуда. «Сейчас, словлю карман между ними и без остановки, как профессионал…» - думаю я и, бросив взгляд сначала налево (белая «нива» притормаживает с включённым правым поворотником, не помеха), потом направо («Газель» будет налево поворачивать. Перед ней успею), добавляю газу, переключаюсь на четвёртую и, уже не глядя по сторонам, пересекаю четырëхполосную трассу.
- Витя, что ты… Стой! Стой! – вдруг задыхается в испуге майор.
- Да она… (поворачивать будет), - не успеваю договорить я, когда меня дëргает из сиденья, изображение в лобовом стекле вздрагивает и резко прыгает вправо, вместе с громким хлопком нас обдаëт водопадом бьющегося стекла, ремень больно впивается в подмышку, и дорога убегает в сторону, уступив место пыльной обочине.
Я, словно в трансе, выворачиваю руль вправо, обратно на дорогу и нажимаю педаль газа, но руль не слушается, а мотор лишь тихонько звенит и почему-то только в правом ухе. «Мы заглохли», - догадываюсь я и поворачиваю ключ зажигания. Ничего не происходит. Ещё раз. Ничего.
- Витя, блядь, ты что, её не видел?! – доносится до меня откуда-то сбоку. Я со скрипом в шее поворачиваю голову. Майор смотрит на меня ошалелыми глазами. По шее у него течёт тёмная струйка крови. Крупный осколок стекла пробил ему мочку уха, и теперь его белая рубашка стремительно пропитывается красным. Оборачиваюсь назад и смотрю на друга майора, который сидит, впечатавшись в дверь и, будто в замедленной съёмке, стряхивает с себя стеклянную крошку. Кисти его покрыты мелкими ссадинами и порезами, - ты что, её не видел?! – повторяет майор.
- За газелью не увидел, - отвечаю я.
Майор дёргает за ручку, но дверь не слушается.
- Вылазь, - говорит он мне, - что там со вторым посмотрим.
Мы выбираемся из машины через водительскую дверь. Майор матерится себе под нос и тщетно пытается вытереть с шеи кровь.
- Ох ты… - тянет он, рассмотрев метрах в сорока от нас дымящуюся «ауди восемьдесят». Марку можно определить только по задним фонарям, переда у машины практически нет. До лобового стекла, покрытого белой сетью трещин, автомобиль представляет собой фарш из пластика, металла и стекла. Снизу, под двигателем расплывается тёмная лужа, а вверх поднимается белесый полупрозрачный дым. За рулём, упершись головой в руль, сидит человек. Майор переходит на бег и торопится к разбитой машине. Человек отрывает голову от руля, дверь с резким с хрустом распахивается, и он выбирается из салона, но тут же опускается на корточки, обхватив грудь руками. Майор подходит к нему, кладёт руку на плечо и о чём-то спрашивает. Возле меня, тем временем, останавливается машина.
- Все живы? – доносится из-за опустившегося стекла. Водитель наклоняется к пассажирскому окну и, оглядев меня, спрашивает: - может скорую или милицию вызвать?
- Всё нормально, - отвечает друг майора, внезапно вынырнувший у меня из-за спины, - спасибо, сами разберёмся.
Майор, тем временем, возвращается назад.
- С ним всё нормально, грудью о руль ударился. Я договорился, пока ГАИ не вызываем, через полчаса его ребята подъедут – будем решать.
Полчаса тянутся медленно и напряжённо. За это время рядом с нами останавливается ещё несколько машин, водители предлагают помощь. Каждый раз звучит вежливый отказ.
Вскоре я прихожу в себя и, преодолев какой-то непонятный страх, решаю осмотреть нашу машину. С правой стороны она будто получила оплеуху сразу по всему корпусу. Стëкла все выбиты, двери помяты, переднее крыло лоскутами свисает в местах крепления, а колесо вывернуто на девяносто градусов и неестественно и безжизненно смотрит вбок. Машина мёртвым синим жуком распласталась на обочине, потухшие фары пусто смотрят в придорожную пыль. Я убил две машины за секунду, причём ауди, судя по состоянию, безвозвратно.
Наконец подъезжают две машины, из первой появляется один человек, из второй трое. Некоторое время они совещаются, осматривают дымящуюся груду автохлама, в которую я превратил ауди, потом все вместе шагают к нам.
- Короче, - говорит один из парламентёров - пожилой лысоватый мужик, - три косаря и машина ваша, мы без претензий.
- Сколько!? – справедливо возмущается друг майора, - да этому корыту полторашка красная цена!
Пожилой пожимает плечами, после внимательно осматривает нас троих, определяя кто был за рулём.
- У тебя права-то есть? – спрашивает он у меня, на что я молча киваю, - я тогда вообще не понимаю, - хмыкает он, - на хрена вам всё это? Пацан с правами, трезвый, ну лишат прав на пару лет, штрафа какого дадут, да и всё.
- Вы не понимаете, - вздыхает Маруняк, - если мы засветимся, то мне трибунал, а ему губа.
- Так вы военные… - Довольно, с блуждающей улыбкой тянет мужик, - ну думайте тогда, у вас пять минут, потом вызываем ГАИ. Пойдёмте, - он машет товарищам и они не спеша идут к своей машине.
- Ну что делать будем? – спрашивает друг майора, - если что, у меня эвакуаторщик есть знакомый, может в тихую растянуть, без оформления.
- А у нас варианты есть? Ты понимаешь, что если они ментов вызовут, то мне пиздец, и ему тоже, - майор, не поворачиваясь, кивает в мою сторону, - деньги искать надо, причём сейчас же.
- Ну есть у меня человечек, под процент одолжить может под мою ответственность, но ты в жопу попадаешь.
- Я в жопе и так, и так. Надо хоть работу сохранить. Звони давай, я жене буду звонить, пусть запасы вытряхивает. Бля, мне пиздец! – майор садится на корточки и закрывает лицо руками. Потом резкими движениями растирает щеки ладонями и встаёт. Подобно отрубленным головам, что стремительно и бессмысленно умнеют, Маруняк сейчас так же стремительно трезвеет и включает мозг. Он поднимает руку вверх и кричит делегации потерпевшего: - мы готовы!
От компании отделяется силуэт лысого и движется к нам.
- Деньги будут, - энергично кивает майор подошедшему, - через час, может два. У нас эвакуаторщик есть знакомый, сейчас позвоним – он ещё с кем-нибудь приедет. Как только рассчитываемся, машины увозим, с вас расписка, завтра сделка.
- Добро, ждём, - лысый кивает и уходит к своим. Майор с другом достают телефоны и расходятся в разные стороны, а я, оставшись в одиночестве, забираюсь на заднее сиденье минивэна и тупо смотрю в окно. Время снова замедляется и течёт невыносимо долго. Солнце медленно плывёт к горизонту. Несмотря на самый долгий день в году, оно всё-таки снижается, становится из ослепительно белого жёлтым, тускнеет, как металл в кузнечной печи, которую перестали раздувать мехами. Вскоре оно превращается в оранжевый прямоугольник, постепенно сжимающийся в полоску. Облака сейчас похожи на сырые листья, которые бросили в затухающий костёр. Края их обугливаются оранжевым тлением, но огонь дальше идти не в силах, и края остывают, съëживаются и темнеют. Розовый подбой, оставшийся на облаках, быстро бледнеет, превращается в арабскую вязь, в китайского дракона, разбивается на отдельные диковинные буквы и растворяется в синеве. Солнце закатывается за горизонт, и только несколько перистых облаков горят драккарами викингов, полыхающими в светло-рыжей бухте неприступного города. Из белых они становятся жёлтыми, оранжевыми, розовыми, распадаются на куски и тонут в темнеющей синеве исчезающего залива. Становится темно и скучно.
Блеснув в темноте фарами, мимо нас проезжают два эвакуатора и останавливаются на обочине возле разбитой ауди. Я упираюсь головой в белую кожу обивки салона и раз за разом прокручиваю в голове аварию. Мне нужно было просто остановиться и посмотреть по сторонам. Не пролетать перекрёсток на скорости «как профессионал», а остановиться, а лучше вообще никуда не ехать. Смотрел бы сейчас футбол в Ленинской комнате. Мне хочется вернуться на полдня назад, послать майора куда подальше, не поднимать трубку, выбросить телефон. Сейчас нужно дождаться, когда подвезут деньги и растянут машины, и всё, никто ничего не узнаёт, майору самому не выгодно это всё ворошить, я выпутаюсь, скоро дембель…
В мои размышления бесцеремонно врываются сполохи красного и синего цвета, осветившие салон и сковавшие меня леденящим ступором. Я поворачиваюсь и вижу милицейскую машину, остановившуюся на перекрёстке. Раздаётся два коротких кряканья, мотор глохнет, и из салона появляется фигура человека в форме. К нему бодро направляется компания от ауди, и на ватных ногах плетётся майор с нашей стороны. Через пару минут он возвращается назад.
- Витя, бери права, пошли со мной.
Я с пустой гудящей головой иду за ним, сжимая в руке пластиковую карточку водительских прав.
- Вы за рулём были? – Гаишник берёт протянутые права, внимательно их изучает, потом так же внимательно смотрит на меня, - ожидайте, вами другой экипаж будет заниматься, скоро приедет. Работы здесь много, а у меня смена заканчивается.
Я ловлю себя на том, что стою перед офицером по стойке смирно и через усилие принимаю более расслабленную позу. Маруняк стоит здесь же, рядом, лицо у него осунулось и померкло, глаза будто запали в глубины глазниц и омертвели. Гаишник садится обратно в машину и захлопывает дверь, после чего все разбредаются от него в разные стороны.
- А кто ментов-то вызвал? – спрашивает майор у друга.
- Эвакуаторщик второй, который с моим знакомым приехал. Он крыса, его и мужики на работе недолюбливают, стучит на всех, вот и на нас… - Друг майора вздыхает и смотрит на Маруняка, - настучал, - заканчивает он фразу.
- Так а нахуя он такого мудака с собой взял?! – по лицу майора начинают бегать желваки, и он начинает закипать, - нормальных, что ли, не было?
- А вот не было! – нервно разводит руками товарищ, - не все хотят на чёрный выезд ехать.
- Понятно, - майор вставляет руки в карманы и бездумно смотрит в темноту июньской ночи.
Вдруг у меня в кармане жужжит телефон, и я, отойдя на несколько шагов в сторону, откидываю крышку. На экране светится надпись «п-к Бондаренко», что, уже знает? Так быстро? Дрогнувшим голосом отвечаю на звонок.
- Слушаю, товарищ полковник.
- Витя, ты сейчас там?
- Да, - отвечаю я коротко, не ломая бессмысленную комедию, он, очевидно, всё уже знает.
- Слушай меня внимательно, - говорит трубка серьёзным полковничьим голосом, - и делай так, как я тебе скажу. Сейчас ты забираешь свои документы и пиздуешь оттуда куда глаза глядят как можно быстрее, понял?
- Понял, товарищ полковник.
- Всё, давай, - связь обрывается, я ещё пару секунд смотрю в экран аппарата, потом захлопываю его и иду к майору.
- Товарищ майор, звонил полковник Бондаренко, сказал, чтобы я забирал документы и уходил.
- Постой, пока не надо, давай подождём, - он как-то растерянно и торопливо тараторит, махая перед собой указательным пальцем в отрицательном жесте. Я отхожу в сторону и набираю Бондаренко.
- Товарищ полковник, Маруняк сказал пока оставаться здесь.
- Я тебя понял, - отрезает подполковник, и связь снова обрывается. Через десяток секунд у майора звенит мобильный, он какое-то время смотрит на экран, потом несмело, через паузу подносит трубку к уху.
- Да… Здравия желаю, товарищ полковник… Да… Есть… Понял… Так точно, - он кладёт телефон в нагрудный карман рубашки и призывно машет мне рукой. Вместе мы идём к патрульной машине. Майор стучит в боковое стекло, и гаишник, открыв дверь, наполовину вываливается из машины и вопрошающе смотрит на нас.
- Товарищ лейтенант, - Маруняк глубоко вздыхает, принимая трудное решение, - я тут перенервничал, испугался ответственности… В общем, я был за рулём, пацан просто рядом ехал. Вот мои права, его верните, пусть домой бежит.
Гаишник забирает у майора права и кладёт на панель.
- Это хорошо, что признались, только его прав у меня нету, - он разводит руками, - они у потерпевшей стороны.
- А на каком основании вы отдали документ гражданским лицам!? – включает майора Маруняк.
- Так я же сказал, - офицер как-то комкается и отводит взгляд, - смена у меня заканчивается, другой экипаж приедет… Так идите у них заберите…
Но майор, не дослушав инспектора, уже энергично зашагал к разбитой машине.
- Слушайте, тут такое дело, я за рулём был, - повторяет он тоже самое компании, обращаясь к лысому, который, судя по всему, исполняет роль старшего, - вот мои права, можете забрать, его права верните.
Лысый в ответ смотрит недоверчиво и как-то странно улыбается.
- Э-э-э, нет, - с ухмылкой тянет он, - что-то тут нечисто… Что, с гаишником уже по своим каналам договорились?
- Да какое нечисто? – майор из последних сил пытается держать себя в рамках приличия, - вот мои права, отдайте пацану его, вам какая разница?
- Слушай, - вмешивается в разговор товарищ лысого, - да отдай ты им права, нам-то, в самом деле, какая разница?
Тот нехотя дастаëт из кармана мой документ и протягивает майору, одновременно забирая его права второй рукой. Ламинированная карточка тут же кочует ко мне. Я, не выпуская её из пальцев, разворачиваюсь и буквально точно выполняю рекомендацию подполковника – я бегу, бегу что есть сил, бегу долго и быстро, волна адреналина гонит меня, будто на доске для сёрфинга. Через пару километров я всё же начинаю тяжело дышать и перехожу на бег рысцой, а потом на шаг. Редкие ночные автомобили выхватывают мою одинокую фигуру из темноты на несколько секунд своими фарами и, проносясь мимо, исчезают. Вдруг встречные огни подмигивают мне, а машина замедляет ход. Поровнявшись со мной, она и вовсе останавливается, боковое стекло опускается, и в окне появляется голова подполковника Москалева.
- Витя, садись, подкинем, - мотает он головой в сторону заднего сиденья. Я послушно забираюсь в салон. Кроме Москалëва в машине находится старший лейтенант Костюченко.
- Ну, рассказывай, как всё было, - доверительно спрашивает он. Я вкратце пересказываю наше недолгое приключение, подробно задержавшись на звонке от Бондаренко.
- Получается, - подводит итог моего рассказа Москалëв, - Маруняк набухался с гражданским на территории части, потом обманом выдернул из роты срочника, поехал по бабам при живой жене, да ещё теперь выходит, что бухой сёл за руль и две машины разбил? – не дожидаясь ответа он откидывается на сиденье и громко хохочет, - ай да Игорь! А ты, Витя, запомни, если он к тебе подойдёт с какими-нибудь претензиями, а он подойдёт, смело посылай его на хуй. Мой телефон знаешь, Бондаренко знаешь, если что – сразу звони, мы его на место поставим, он знал, что делает, знал, что неопытного солдата за руль садит.
Некоторое время мы петляем по городу, потом паркуемся возле большого казённого здания, в котором сразу узнаëтся больница.
- Ну всё, приехали, - подполковник поворачивается ко мне, - мы пошли, ты здесь посиди, подожди.
Двери хлопают и офицеры не спеша идут к широким ступеням у входа в здание. Я остаюсь один. Ночь теплая, и я опускаю боковое стекло наполовину. Свет придорожного фонаря рассеивается лобовым стеклом, рассыпается по его шероховатостям и разводам, распадается на отдельные искры света. Голова у меня клонится набок, и капли света плывут по стеклу, отекают мокрым острым снегопадом, веки становятся тяжёлыми и медленно обволакивают глаза сладкой темнотой… За окном уже снежный февраль, мокрый снег сыплет режущей шурпой, образуя хрусткий наст на подтаявшем снежном ковре. Мы идём вчетвером в шеренгу… Хотя нет, какую шеренгу? Мы же студенты! Пока ещё студенты. Полчаса назад закончилась защита диплома, и теперь нас ждёт бар «Мутный глаз», «Кассиопея», если официально. Мы шагаем задорно и нараспашку, и только Булдос совсем невесел.
- Да ладно, Юрец! – бодро хлопает его по плечу Виталëк, - не защитил и не защитил, летом диплом получишь.
- Зато в армию не загребут, - подбадривает товарища Якубович.
- Ай… - вяло отмахивается Булдос, - хуй на него… Пойдëмте бухать уже.
- Вот это правильная жизненная позиция! – многозначительно водружаю в небо указательный палец я, - такого дня может уже больше и не быть!
- Как говорится, если хочешь убить медведя, стань им! – философски добавляет Виталëк, после чего мы втроëм недоумëнно смотрим на него несколько секунд, а потом взрываемся смехом.
Заветный бар находится на втором этаже производственного помещения, и попасть в него можно как по лестнице, напрямую, так и через заводскую столовую, где можно взять поднос и на полосе раздачи бюджетно загрузить его столовскими блюдами, горячими и сытно пахнущими детством.
- Ты серьёзно? Творог? – усмехаюсь я, тыча пальцем в миску на подносе Виталька.
- А что? – пожимает плечами тот, - я люблю творожок.
- Под водку?
- Зато дëшево!
- Ну это да, тут не поспоришь.
- А я, пожалуй, тоже возьму! – Якубович подхватывает со стойки тарелку с творогом и торжественно ставит на поднос.
- Маньяки, - вздыхаю я и тоже добавляю творог себе.
Просторный зал «Мутного глаза» окружён расписными стенами. На изображениях что-то одновременно космическое, советское и античное. Девы в голубых туниках призывно протягивают руки вверх, в космос, в тёмные небеса забегаловки, амбициозно называемой нами баром. Между посадочными местами с сиденьями из кричащего красного дерматина, прямо на проходе, на грязном полу валяется наш преподаватель сельхоз машин.
- Я уссурийский тигр! – кричит он, - не подходите ко мне! Я опасен!
Мы, уже не таясь и не опасаясь праведного учительского гнева, переступаем через распростёртое на полу тело и усаживаемся за столик. На подносах исходит сочным ароматным паром жёлтое картофельное пюре, котлета, наполовину состоящая из чëрствого хлеба, салат из чего-то рублено-бурого и, конечно же, три порции творога, жадно сдобренных сметаной. Вскоре на столе появляется первая бутылка водки. Хруст пробки, быстрый разлив, и вот уже беседа течёт, извиваясь на камнях преткновений.
- Правильно на том видео чувак говорил, - Якубович морщится и закидывает в горящий рот вилку салата, - самая лучшая дружба в жизни, это… - Тут он хитро улыбается и выставляет вперёд открытые ладони.
- Сту-ден-чес-ка-я! – тут же подхватываем мы, сливаясь в один голос, а потом дружно смеёмся.
- Давайте за нас, инженерóв, - принимает серьёзный вид Виталëк и разливает по рюмкам.
- Извиняюсь, - поднимает палец вверх Якубович, - у меня звонок, - да, - важно отвечает он, поднеся к уху трубку, - подожди… Ты сейчас где?.. Ага… Ну вот… Направо сейчас иди. Кончился коридор? Хорошо… Немцев видишь? Так стреляй по ним!
- Ты ебанутый? – вмешивается Булдос.
- Да не, - отмахивается Якубович, - это Костюм звонил. В «Call of duty» на моëм компе засел играть.
- Ты его к нам лучше позови, вот где кал оф… Как там дальше?
- Я уссурийский тигр! – снова доносится из прохода.
- Так это… - хмурится Виталëк, - за инженерóв… Кто пьет-то?
Над столом взлетают три наполненные рюмки и замирают, так и не встретившись в стеклянном перестуке.
- Юр… А ты что? – спрашивает Виталëк у Булдоса, - давай, расслабься!
- Да нормально всë, - отмахивается тот, - вы пейте. Вы инженеры уже. А я… - он печально вздыхает и подпирает отяжелевшую голову ладонью.
- Ну да, - соглашается Виталëк, - ты по сравнению с нами пока никто, пыль, перхоть, вообще тебя не уважаем!
В доказательство своих слов он закидывает в рот ложку сухого творога, несколько секунд старательно пережëвывает, а потом, склонившись над товарищем, высыпает ему на голову содержимое рта. Булдос смеётся и вяло стряхивает с волос белëсые крошки.
- Вот кому хорошо, - произносит он и трижды хлопает рюмкой по столу, - солдат в любой ситуации спать может.
Я открываю глаза и вижу что в салоне кроме меня уже трое офицеров. Маруняк, Москалев и Костюченко, троекратно хлопнув дверцами, усаживаются на места и пристëгиваются.
- Ну что, Игорь,- говорит подполковник, - кровь Костюченко за тебя сдал, так что ты официально трезвый. Жена-то не в курсе, что ты на блядки собирался? – в ответ Майор, сжав зубы, молча мотает головой, - ну надо так сделать, чтобы и не узнала, так, Игорь? – Москалев по-свойски улыбается майору, на что тот согласно кивает, глядя в пол, - Караева уже подняли, сейчас сразу к нему на ковёр идëшь, кстати, помнишь, какое сегодня число?
- Двадцать первое… Твою мать! – майор шлепает себя ладонью по лицу.
- Угу, - с ухмылкой подтверждает Костюченко, - у комбрига день рождения. Такой вот подарок в четыре утра.
«День рождения может быть только в армии», - тут же всплывает у меня в памяти сегодняшняя фраза командира бригады.
- Скажешь, что присматривал машину для покупки, сел прокатиться, попал в аварию, - равнодушным тоном продолжает инструкцию Москалëв, - если спросит, почему перегар, скажи, что от волнения что-то забурлило в желудке, и перегар сам появился.
- Он же не дурак, - Маруняк отрывает глаза от пола и смотрит на подполковника.
- Ну, можешь рассказать, что набухался и срочника за руль посадил, думаю поверит.
- Понял, - снова упирается взглядом в пол майор.
- Витя, - продолжает Москалев, - тебя сейчас к части подвезëм, через забор перелезешь и в клуб. Там свет включишь, какое-то время посидишь, потом в роту. Про сегодняшнее молчок.
Я молча киваю. Через несколько минут мы уже возле части. Я перебираюсь через забор и с чёрного хода захожу в клуб. Зажигаю свет в кабинете, включаю компьютер и некоторое время тупо и автоматически играю в футбол. Потом закрываю клуб и иду в роту.
- Где ты был? – разделяя слова паузами спрашивает старшина, дежурящий по роте, и смотрит на меня глазами, в которых отчётливо читается единственное слово - «увольнение».
- В клубе работал.
- Где ты был? – ещё раз спрашивает он.
- Я же говорю…
- Ладно, - перебивает он, - иди спи пока, утром поговорим.
Спать остаётся меньше двух часов, и сон получается рваным и беспокойным. С командой «подъём» на меня наваливается действительность всей своей тяжестью, внутри сразу что-то рушится, оплывает, ноги становятся ватными и непослушными.
- Тебя Шкуль ждёт, - сразу ставит меня в известность Юра Рыкачев и я молча плетусь в командирскую.
- Рассказывай, - спокойно произносит старший лейтенант Шкульков. Выглядит он одновременно серьёзным и каким-то возбуждённым. Я начинаю было свою мантру про клуб, но он меня обрывает, - Гурченко, хорош пиздеть! Мы два плюс два сложить в состоянии. Тебя вчера Маруняк забрал поработать, а ночью на часть информация пришла, что он в ДТП попал, так где ты был?
- Можно я присяду? – выдыхаю я. Командир кивает на стул, и я, безвольно опустившись на него, пересказываю всю прошедшую ночь. Выслушав меня, Шкульков довольно улыбается и потирает руки.
- Значит смотри, - хитро щурится он, - я тебя палить не буду, что ты всё рассказал, но, опять-таки, тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы всё понять, я к нему подойду и шепну, что всё знаю, пусть думает. Ну а тебя поздравляю, что отмазали, наряд тебе по этому поводу вне очереди.
- Есть наряд вне очереди, - с облегчением рапортую я и, выйдя из кабинета ватной походкой, иду строится на завтрак. В столовой я сижу и молча смотрю в тарелку, еда не лезет в горло. Да и ладно, в чипке или в клубе поём.
На плацу во время развода нарядов снова встречаюсь с майором. Он сегодня тоже в наряде дежурным по части вне очереди. Вид у него помятый и кислый. Лицо покрыто мелкими порезами, на мочке уха запеклась корка. Мы смотрим друг на друга несколько секунд, и я отвожу глаза, мне нестерпимо стыдно. Он подходит ко мне и негромко говорит:
- Забудь обо всём, что было, тебя там не было. Главное, что никто не пострадал, железо – ерунда, понял?
Молча киваю, а майор шагает дальше вдоль строя дежурных. После развода я иду в автопарк и устраиваюсь спать в своём кунге. Да, солдат может спать в любой ситуации, и я сплю. Сплю, а служба идёт, катится к дембелю, который я чуть было не просрал, но теперь дембелю быть! Дембель уже за окошком!