Тигр вытянул переднюю лапу, спускаясь с крутого уступа. Массивное тело изогнулось вдоль прорези для хвостовика, по черным бокам струились золотые полоски — мощь и красота в одном движении. Хвост зверя свился полукольцом, из приоткрытой пасти выступали кончики клыков, золотые глаза ярко сверкали.
Вокруг него в темной толще металла проступали острые изломы скал. Старые деревья тянулись к небу, а с их ветвей, обрамляя кодзука-хицу*, свисали пышные серебряные гроздья глициний.
— Превосходно, — похвалил Тодо Тораэмон, разглядывая рисунок на цубе*. От переливов света на золоте тигр казался совсем живым — будто тугие мышцы перекатывались под шкурой.
Мастер Кария Дзимбэй молча поклонился и взял цубу. Меч Тораэмона, уже освобожденный от оправы, лежал на куске белой ткани на верстаке. Дзимбэй приложил хвостовик клинка к прорези и начал пилить мягкую латунную вставку, подгоняя ее под размер.
Его предшественник, глава ремесленного дома Кария, не имел сыновей и потому взял в наследники зятя, принятого в семью всего три года назад. После того, как старик упокоился с предками, многие предрекали его делу скорый упадок: разве под силу чужаку-недоучке перенять все тайны ремесла, которые мастер-цубако должен постигать с младых ногтей? Но хромоногий Дзимбэй оказался редким умельцем — вышедшие из его рук цубы почти не уступали работам тестя. Хотя трудно было поверить, глядя на эти грубые, покрытые мозолями руки, что они отчеканили каждую шерстинку на тигриной шкуре и каждый серебряный венчик в соцветиях глицинии.
— Господин Тодо, — заговорил вдруг мастер, снова примеряя цубу к мечу, — меня один человек о вас спрашивал.
Тораэмон выбил трубку о край ящика с углем и потянулся за новой щепотью табака.
— Что за человек?
— Да приходил тут один. Тоже цубу заказывал. — Дзимбэй еще раз провел напильником по краю прорези, снимая заусенец. — Меч у него хороший, северной работы, да оправа негодная — простая деревяшка. И одежка в заплатах. Должно быть, так в дороге поиздержался, что цубу пришлось продать или заложить. А как снова деньгами разжился, так не себе — мечу пошел обновку справлять. Серьезный малый, по всему видно.
— И что же он обо мне спрашивал?
— Имя ваше называл. Хотел узнать, где вы живете.
Рука Тораэмона замерла, не донеся зажатый в щипцах уголек до трубки.
— Ты ему сказал? — ровно спросил он.
— Что вы, господин! Разве я себе враг, чтобы в дело мести вмешиваться?
— С чего ты взял, что это кровная месть? — Глаза самурая сверкнули точь-в-точь как у тигра на чеканке.
— Так ведь он сам сказал... — Дзимбэй не поднимал головы, насаживая цубу на хвостовик. — Мол, вы, господин, изволили его батюшку жизни лишить, и за это он уже который год вас ищет... Вы только не гневайтесь, я что слышал, то и повторяю.
— Он тебе представился?
— Имени не назвал, но цубу заказал с гербом. А герб-то редкий — «мискант в снегу».
— Онами, — с тихой яростью проговорил Тораэмон. — Ах, щенок...
Брошенная трубка звонко ударилась о край ящика и отскочила. Дзимбэй втянул голову в плечи, но Тораэмон уже успокоился. Странная улыбка вдруг мелькнула на его губах.
— А что, Дзимбэй, долго ли тебе делать эту цубу? С мискантом?
— Три дня, господин. Работа несложная.
— Ну так слушай. Когда этот человек придет к тебе за заказом, ты не скупись, налей ему несколько чарок. Он, нищеброд, от дармового угощения вряд ли откажется. Неплохо будет, если и захмелеет. А ты, — Тораэмон смерил взглядом сначала мастера, потом его костыль, прислоненный в углу, — пришли ко мне жену с весточкой.
— Господин...
— И меч у него забери. Цубу ведь сменить надо? Вот и меняй не торопясь, а прочее уже не твоя забота. Понял?
— Понял, — тихо ответил Дзимбэй. Лицо у него было пустое.
Он пытался закрепить мэкуги* в рукояти, но штырек соскальзывал. Тораэмон отвел его неловкую руку и сам загнал крепеж в отверстие. Поднял меч к свету, полюбовался отражением нарядной цубы в зеркале клинка и бережно вложил оружие в ножны.
— Ты человек пришлый, — сказал он, поднимаясь на ноги и глядя сверху вниз на покорно склоненную голову мастера. — Если поссоришься со мной — кто за тебя заступится? Будь умным, Дзимбэй. Не доводи до беды.
***
Жена Дзимбэя по имени О-Мацу, дочь старого мастера, примчалась в дом Тодо на третий день после разговора. Задыхаясь, сообщила, что гость явился и был приглашен отобедать с хозяином, а остального она не знает, потому что убежала известить господина.
Когда Тодо Тораэмон вошел в лавку Кария, мастер сидел за верстаком в передней комнате.
— Где? — отрывисто спросил самурай. Дзимбэй указал на занавеску, скрывающую дверь в жилую часть дома.
— Спит, господин. Крепко его разобрало — видно, с голоду.
— А меч?
Дзимбэй поднял с верстака меч, уже оправленный в новый убор. Железная цуба казалась невзрачной по сравнению с той, что красовалась на мече Тораэмона. Требовался глаз знатока, чтобы оценить изящную форму «снежный круг» и неброскую красоту простой, строгой гравировки. Зерна твердой стали проступали на поверхности, поблескивая ледяными искрами над склоненными стеблями мисканта.
Тораэмон усмехнулся при виде этого герба.
— Когда спросят — засвидетельствуешь, что он был вооружен. Ясно?
Не дожидаясь ответа, он отдернул занавеску, рванул створку двери и шагнул внутрь.
Комната была пуста. Ни постели, ни спящего человека. Сжимая рукоять меча и безотчетно трогая пальцем край новой цубы, Тораэмон сделал несколько шагов вперед, к следующей двери. Он слышал за спиной неровную хромающую поступь Дзимбэя и стук костыля, но сам не сводил глаз с перегородки, за которой мог притаиться враг. Бумажная створка — не помеха для клинка...
— Тодо Тораэмон! — Незнакомый звон в голосе Дзимбэя заставил его вздрогнуть. Нутро свело холодом от острого чувства опасности, и самурай резко обернулся, выхватывая меч.
Тот, кто стоял у него за спиной, позволил Тораэмону повернуться и обнажить оружие. И только потом — ударил.
***
Когда из-за двери донесся крик, О-Мацу осела на слабеющих ногах, цепляясь за створку закрытой двери.
То, что происходило внутри, было уже не в ее власти. Она могла лишь ждать исхода. Ждать, кто выйдет наружу, когда бой закончится, — ее муж или ее смерть.
Плакать не получалось: слезы ушли, уступив место немой безнадежности. В конце концов, О-Мацу давно знала, что однажды потеряет его. Знала с того часа, когда они с отцом подобрали на дороге чуть живого человека с перебитой ногой — странного бродягу, который носил лохмотья с гербами и даже в бреду не разжал пальцев, стиснутых на ножнах меча.
Можно назваться чужим именем, скрыть «мискант в снегу» под скромной одеждой ремесленника, но нельзя отказаться от долга чести. Понемногу О-Мацу смирилась с тем, что им не суждено долгое счастье. Погибнет ли ее муж в бою со здоровым и сильным противником или победит и унесет голову врага с собой, чтобы восстановить честь рода, — так или иначе, он покинет ее навсегда.
Она смирилась. И помогала мужу во всем, как положено верной супруге. Ковала и украшала цубы, сберегая славу отцовского ремесла, которому обучалась с ранних лет. Обучала Дзимбэя тому, чему не успел его научить старый мастер. И каждый день со страхом ждала, когда Тодо Тораэмон войдет в лавку Кария и положит конец ее неправильной, недозволенной любви.
Женщине низкого сословия не должно любить мужчину из воинского рода. А ястребу, даже искалеченному, не прижиться в гнезде диких гусей.
...Шаги она узнала сразу — тяжелые, медленные. Дверь со скрипом сдвинулась в пазах. О-Мацу не смогла встать — так и осталась сидеть у порога, глядя на мужа и на меч в его руке. Мелкие брызги крови попали на цубу, и тонкие стебли мисканта почернели.
Хромая, Дзимбэй доплелся до верстака и сел, с облегчением вытянув больную ногу.
— Это придется спрятать. — Он положил меч перед собой и начал снимать оправу. — Слушай: господина Тодо зарубил человек, заказавший у меня цубу с мискантом. Зарубил и ушел, назвав нам только свое имя. Онами Сэйдзиро. Запомни, если тебя будут спрашивать.
О-Мацу бездумно кивнула.
— Онами Сэйдзиро отомстил за отца, — с нажимом повторил Дзимбэй. — Пусть об этом узнают все. А мы... что ж, мы люди маленькие. В дела самураев мешаться не смеем. Верно?
Железная цуба со следами крови исчезла в его рукаве. Вместо нее на стол легла другая, с золотым узором.
— Посмотри, ладно ли вышло? С твоей работой не сравнить, конечно. Но вроде и у меня начало получаться, а?
О-Мацу придвинулась к верстаку и взглянула на овальную пластину из черной бронзы сякудо.
На морском берегу под раскидистой сосной* стояли двое — старик с метелкой и старуха с бамбуковой корзиной. И летел, сорвавшись с ветки, журавль — вестник долгой жизни.
Тогда она наконец поняла — и припала головой к плечу мужа, зарывшись лицом в рукав конопляной куртки без гербов.
———
Цуба — аналог гарды у японского меча.
Кодзука-хицу — отверстие в цубе для крепления маленького универсального ножа.
Мэкуги — отверстие и штырь для крепления хвостовика клинка в рукояти.
Старик и старуха под сосной — персонажи из пьесы «Такасаго», духи сосен-супругов. Символ любящей неразлучной четы.
Автор: Vecher
Источник: https://litclubbs.ru/duel/2948-miskant-v-snegu-i-sosny-takasago.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Подписывайтесь на наш второй канал с детским творчеством - Слонёнок.
Откройте для себя удивительные истории, рисунки и поделки, созданные маленькими творцами!
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: