Иначе будет каша и никакой упорядоченности.
Я-то человек прошлого. У меня нет клипового сознания молодёжи: когда ничто ни с чем не связано, как я понимаю это клиповое сознание. У меня в области знания об искусстве выстроен за десятки лет моей жизни гигантский карточный домик, в котором, если приходится что-то менять (какое-то понятие-карту), то мне приходится менять и округу этой карты, чтоб новое встроилось.
Одна карта-понятие – это инерция идеала, если передо мной большой художник, а не зарабатыватель денег художеством. То есть автор чувствует, что у него в предыдущей вещи что-то недостаточно хорошо вышло с выражением его идеала. Это его зудит. И он вынужден попытку как-то повторять.
И, если идеал – подсознательный, то тем вероятнее, что попытки будут повторяться.
Другая карта-понятие, что мыслима формула идеостиля, если он один из тех нескольких, которые, по Шмиту, повторяются в веках, друг в друга превращаясь в одной и той же очерёдности.
Импрессионизм – один из таких идеостилей, и его формула: «хвала абы какой жизни».
Смена капитализма империализмом увеличила скорость жизни, жить стало и трудней, и веселей. – Вот и родился такой индивидуалистский идеостиль.
(Стиль – это о форме, скажем, о мазках несмешиваемой краски, чтоб было ярче, чтоб выразить упомянутую хвалу, которая уже есть часть формулы идеостиля.)
В прошлой статье я сделал для себя открытие, что Дега хвалу выражал не чистотой несмешиваемого цвета, как все, а изысканной композицией (акцентом на которую занимался
классицизм – например, волны музыки Полифема, призывающего Галатею), которую Дега ещё и не осознавал ни как хвалу, ни как композицию, а всё сознание которого было поглощено выражением мизантропии ко всему.
Так как мне подобную, композиционную, хвалу «рассказать о Дега и его никуда никогда не исчезавшем классицизме» (http://loveread.ec/read_book.php?id=100990&p=34) в такой картине его, где он нарочно над композицией насмехается, как и над любой иной мизерностью.
Я рассуждаю так. – Мизантропию, незначительность изображаемого он наметил отрезанием у одной из фигур её половины. И это было от осознаваемого замысла (не противоречащего части формулы импрессионизма «абы какой жизни»). Но тут же его подсознательный идеал, «обслуживающий» другую половину формулы импрессионизма («хвалу») и сознанию не данный, цензуру сознания (изображать мизерность) прорвал и дал «хвалу»: как бы симметрию обрезанному человеку. Что и оказалось запечатлённым:
Собака выступила как бы центром симметрии.
Мне тут, на берегу Средиземного моря, часто приходится видеть, как гуляют эфиопки. Они гуляют не так, как мы, европейцы – рядом друг с другом. Они идут по тротуару, как по бездорожью пустыни, толпой: кто-то ближе, кто-то дальше по разным направлениям друг от друга. И разговаривают! Не видя выражения лица друг друга, как это видно, если идти в ряд.
Но Дега, видно, вдруг смутило, что портретное сходство этих двух знакомы друг с другом людей, ничего не значит для зрителя. Зрителя не шокирует разобщённость этих двух, потому что они могут быть просто случайными прохожими. «Связывающая» их собака тоже не понятно, кому принадлежит. И насмешки над согласием (ради насмешки и фоном выбрана площадь с соответствующим названием) не получается. – Что делать? – Художнику пришлось приделывать (рентген показывает, что рисовано прямо по собаке) двух дочерей этого папочки, так же – во исполнение замысла мизантропического сознания – не общающиеся со своим родителем. Насколько папа решительно идёт вправо, настолько сёстры (уж больно одинаковы) с ним не идут. А что это именно его дети, а не случайно на тротуаре стоящие, видно по близости друг к другу всех. На пустой площади так близко друг к другу могут быть только свои.
И тут Дега заметил незапланированно тесную композицию.
Головы папы и его девочек оказались на территории картины вписаны в чёткий параллелограмм. Большая диагональ его оказалась точным повторением наклона туловища папы.
Кошмар для сознания, занятого исполнением выражения мизантропии и хаоса во всяких видах. – Что теперь делать?
И художник взял и завернул холст снизу (на реконструкции это светло-серая полоса ниже края пиджака папочки). – Параллелограмм пропал. Раздрай восстановлен в правах. А подсознательный идеал, «обслуживающий» хвалу, как-то не сориентировался и позволил сознанию полностью распорядиться.
«Выявленные крупные и мелкие переделки свидетельствуют о том, что перфекционист Дега оставался не удовлетворён работой. В такую реконструкцию вписывается его решение изменить что-то радикально. Композиция, в которой левый персонаж был так смело кадрирован художником ещё на самом начальном этапе работы, очевидно, требовала кадрировать и остальных более решительно. В итоге картину (возможно, в первоначальном виде близкую к реконструкции, предложенной Костеневичем) художник обрезал, а затем подогнул, придя к сильно вытянутому по горизонтали формату.
Обрезав уже почти завершённую картину, Дега нанёс на неё черной краской несколько уточняющих мазков для окончательной отделки, которые хорошо читаются при пристальном изучении живописи холста. Они доходят ровно до линии загиба обрезанного холста на подрамник. Невозможно признать это совпадением.
В результате усечения композиции фигуры персонажей оказались вплотную приближены к зрителю. Внутренняя динамика картины усилилась. Пустота площади сделалась ощутимым действующим лицом. Предположение, что не граф Лепик [папочка], а сам Дега обрезал холст в процессе работы над композицией, придаёт иное значение самому действию. Очевидно, мы имеем дело не с варварством Лепика, но с новаторским кадрированием самого автора, добивающегося с помощью ножа максимально острого композиционного решения» (Н. Б. Дёмина).
А по-моему, Дёмина продолжила инерцию искусствоведов всё хвалить. Презрение к «абы какой жизни» у Дега и так гипертрофировано, а вот подсознательная всё же хвала у него прозябает. И вдруг снять такой классициствующий параллелограмм… – Надо было пожурить его, а не хвалить.
Кира Долинина сделала противоположную, но тоже плохую вещь: похвалила классицизм Дега, но в чём он состоит, не написала. А ведь он совсем не очевиден.
Она как бы намекнула: вы, быдло, вы всё равно не сумеете проследить, даже если я и проанализирую (вам станет скучно), поэтому учитесь быть болванами: вам пишут умные люди – хавайте. Не понятно? Значит, не про вашу честь.
20 декабря 2024 г.