В большой брезентовой палатке было влажно и пахло дымом. Посредине стояли обычные железные буржуйки, которые топили ночью пара дневальных. Новобранцы разобрали койки, рассыпавшись по группам. В основном были москвичи, свердловские и питерцы. Лёвка, будучи питерским, сразу отметил некоторый снобизм москвичей и откровенно гопницкий характер свердловских.
В палатку вошёл коротышка с лицом лягушонка, но с красной лычкой на погонах и сразу заявил:
— Так! Сейчас по-очереди на стрижку, остальные пришивают погоны, петлицы, шевроны и пуговицы.
Стрижка происходила на улице перед палаткой. Новобранцы стригли друг дружку при помощи обычной механической машинки. Дурачились, конечно же. Особенно те, кто прибыл с шевелюрой. Выстригали всякие ирокезы и прочие панковские кренделя. Некоторые даже отправились в таком виде вечером на ужин. За что были наказаны внеочередным ночным дежурством у печки.
Самым заморочным делом оказалось пришивание нарукавного шеврона к шинели. Если с пуговицами, погонами и петлицами все более менее справились, то этот гадский шеврон приходилось перешивать по нескольку раз, так как его постоянно перекашивало, что сильно не нравилось ефрейтору с лягушачей физиономией.
Потом прапор с усами Чапаева часа два заставлял новичков ходить строем и поворачиваться в нужные стороны. С непривычки это оказалось столь утомительным, что все дождаться не могли, когда же муштра закончится. После ужина снова маршировали туда-сюда по дороге, все больше ненавидя вредного прапорщика.
Вечером прикатился второй прапор: толстый и круглый как шар узбек. Он привез постельное белье и все время что-то подсчитывал в уме и бормотал:
— Тры подушк, два рымня!
Вечером, после отбоя, пожаловали в гости соседи. Бесстрашно разгуливая по палатке, они цеплялись то к одному, то к другому и вызывали на бой:
— Пошли драца! Эй, драца пошли?
К Лёвке тоже прицепился один. На что Лёвка сквозь дрему ответил:
— Иди и дерись.
Бабай почему-то отвалил, хотя Лёвка не отличался внушительной комплекцией, скорее наоборот выглядел тщедушным питерским интеллигентом. Наверное, чурке стало скучно. Ночью Лёвке приснился кошмар. То ли стресс повлиял, то ли задымленная палатка. Проснулся в дурном настроении и с тоской подумал о том, что впереди еще 729 дней службы из 730.
Примерно через неделю в палатки стали снова заглядывать сержанты-зазывалы, а с ними пожаловал и рыжий майор, который сразу направился к Лёвкиной группе. Вместе с Лёвкой из школы ДОСААФ сюда же попали служить еще два приятеля. Так что первые дни службы хоть как-то скрашивались наличием нескольких знакомых лиц. А в учебке обитали еще два школьных товарища, но с ними он после прибытия ни разу не виделся.
Рыжий майор с ходу заявил:
— Тэкс! Приводники?
— Так точно, товарищ майор! — вскочили новобранцы.
— Вольно! Короче, решайте сами: либо остаетесь служить здесь, либо отправляетесь на точки. Но я бы вам советовал хорошенько подумать. Даю неделю.
И тут он рассказал, что на точках на самом деле не такая уж и лафа. Особенно, если отправят куда-нибудь в Казахстан в пустыню, где водится всякий гнус, после укусов которого могут появиться громадные язвы и все такое. Убеждать он явно умел. Лёвка и сам уже подумывал о том, что здесь под боком хотя бы есть крупный город, цивилизация. А кто его знает, что там на дальних точках. Край дикий. Соседи вон уже достали своими «выхади драца».
Потом подошел сержант из радио-мастерской. Видимо кто-то уже сказал ему, что у Лёвки профессиональное радио-монтажное образование. Тот без лишних слов приказал одеваться и топать с ним. По дороге он рассказывал про прелести службы в его радио-мастерской:
— Да ты прикинь! Целый день сидишь спокойно в мастерской, работаешь. Работа не сложная. Радиостанции всякие там починяем, телеки для шакалов, иногда сигнализации ремонтируем по всей части. Ни в наряды, ни тем более в караулы не ходим. Наш взвод ОРМ состоит всего из трех человек. Ты будешь третьим. С нами вместе служит еще взвод ВМО (взвод материального обеспечения), так что все шакальские водилы, повара и хозблок наши. Это, чтоб ты знал, элита части. А твой хваленый привод — чушь собачья!
Мастерская Лёвке понравилась сразу. Находилась она в противоположном конце части, возле котельной и размещалась в конце длинного бетонного барака. Барак, в свою очередь, принадлежал другой военной части, которая находилась за забором. Бетонный забор проходил как раз сквозь барак, отделяя помещение мастерской. Внутри размещалось несколько столов, заставленных радио-измерительной аппаратурой. За одним из них сидел пухлый высокий парнишка, вскочивший при виде сержанта. Тот его представил:
— Серёга Попов или просто Поп, твой будущий наставник и моя смена. Я то через пол года уже на дембель.
При слове «дембель» у Лёвки что-то сжалось внутри. Казалось в тот момент, что это какая-то недостижимая и далекая мечта.
Поп оказался родом из Тулы. Добродушный детина с вечно гноящимися руками. Местный климат был для него явно не в тему. Он быстро ввел Лёвку в курс дела, рассказал про расстановку сил в части, кто, где и что, подтвердил слова сержанта о том, что их мастерская считается блатным местом и многие хотели бы сюда попасть.
— Да ты че!? Какая нафиг приводная станция! Да ты здесь будешь как сыр в масле. Халява, брат! Даже и не раздумывай.
Так Лёвка сразу попал в роту. Со всеми вытекающими. Как, в прочем, и большинство народу из палатки карантина. Тогда как бывшие школьные товарищи и остальные новобранцы первые пол года вполне благополучно провели в учебке и были погоняемы лишь сержантами-спортсменами.
Правда, случилось это уже почти под Новый год, после 25 декабря, когда Лёвка принял присягу. На присягу приехал местный фотограф и предложил сделать цветные фотки, которые он обещал потом отослать родителям. Все желающие были строем отправлены в клуб, где собственно и происходила съемка. Для чего имелась специальная парадная форма. Вернее, китель от нее. Этот китель был разрезан вдоль всей спины и крепился при помощи крючков на резинках. При этом получалось, что китель на многих сидел вполне сносно. Фотографировали по пояс, так что штаны были ни к чему.
После фотографирования Лёвка сразу отправился в роту, и вредный прапорщик с усами Чапаева, нещадно гонявший их строем целыми днями, растворился где-то там в палаточном дыму и моментально забылся, так как впереди ожидало нечто такое, что потом долго еще снилось Лёвке в дурных снах.