Поэзия Мариенгофа
Термин «имажинизм» происходит от фр. и англ. Image, от лат. Imago — образ. Имажинизм наследник футуризма с такой же яркой энергией. Но для имажинистов важен образ, образный ряд, на него делается акцент.
В «Декларации имажинистов» сказано:
Единственным законом искусства, единственным и несравненным методом является выявление жизни через образ и ритмику образов.
Объявляется главенство «образа как такового», язык развивается через метафору, это ключевая идея.
В поэзии Мариенгоф сразу отказывается от рифмы и метра, предпочитая верлибр, вольный стих со сложной композицией. В сборнике теоретических статей об имажинизме Мариенгоф писал:
Одна из целей поэта вызвать у читателя максимум внутреннего напряжения, как можно глубже вонзить в ладони читательского восприятия занозу образа.
Первичен образ, это самоцель. Важно как писать независимо от содержания.
Вокруг образа кружатся хаотичные ассоциации, построенные на восприятии мира через осязание, запахи, звуки, краски. Метафора заставляет по-новому смотреть на знакомое, воспринимать мир как новый, яркий, цельный.
Первые стихи в русле традиционной поэзии считаются не особенно удачными:
Из Москвы, в Берлин, в Будапешт, в Рим Мясорубку.
В Африке крылья зари,
В Америке пламени юбка,
Азия, как жонглер шариками, огнем...
С каждым днем
Все железней, все тверже
Горбылевые наши выи,
Революция огненный стержень
На котором и я и вы.
(Из поэмы «Кондитерская солнц» 1919г.)
«Мясорубка» так часто встречалась в его стихах, стала постоянным поэтическим образом, что друзья его так и прозвали. В первых сборниках появляется характерное для него сочетание высокого книжного с низким, даже грубым то, что он в теоретических статьях называет «совокуплением соловья и лягушки», дав такое название этому приёму.
Милая, нежности ты моей
Побудь сегодня
Козлом отпущения.
1918г.
![Исход: Альманах 1-й / [Обл. худ. Виталия Усенко]. [М., Пг.: Издательство «Художественный Клуб»], 1918](https://avatars.dzeninfra.ru/get-zen_doc/271828/pub_6763455b1dee8f18a538ea10_676349225ea2f2576f9ec682/scale_1200)
Приду. Протяну ладони.
Скажу:
— Люби. Возьми. Твой. Единый…
У тебя глаза как на иконе
У Магдалины,
Сердце холодное, книжное
И лживое, как шут…
Скорей, скорее: «Нет, не люби!» — кинь,
Как булыжник.
Аминь.
1918г.
Поэтика его стихов выделялась эпатирующей образностью, богохульскими мотивами, тематикой насилия и революционной жестокостью.
Пятнышко, как от раздавленной клюквы,
Тише. Не хлопайте дверью. Человек...
Простенькие четыре буквы:
– умер.
1918г.
Наиболее резкие стихи из сборника «Явь» в 1919 году повлекли за собой резкую критику в «Правде», которая заклеймила поэзию Мариенгофа как «оглушающий визг, чуждый пролетариату».
Имажинистский сборник «Золотой кипяток» в 1921 году нарком просвещения Анатолий Луначарский назвал «проституцией таланта, выпачканной… в вонючих отбросах».
В стихах о революции есть попытка осмыслить новое мироустройство через остранение – в данном случае через нанизывание метафор. Рождение нового мироустройства связано с отрицанием старого, требованием быстрого перехода в новый мир, так и появляется агитационный характер революционных стихов:
Каждый наш день – новая глава Библии.
Каждая страница тысячам поколений будет Великой.
Мы те, о которых скажут:
– Счастливцы в 1917 году жили.
А вы все еще вопите: погибли!
Все еще расточаете хныки!
Глупые головы,
Разве вчерашнее не раздавлено, как голубь,
Автомобилем,
Бешено выпрыгнувшим из гаража?!
Тема революции у Мариенгофа тесно переплетена с религиозными мотивами. В его стихах христианство символизирует мир прошлый, на смену которому приходит новый, атеистический. Десакрализации подвергается всё: от ключевых фигур (Христос, Мария) до священных таинств (крещение, покаяние). Одно из самых известных в конце 1910-х гг. «Кровью плюем зазорно...» (1918):
Кровью плюём зазорно
Богу в юродивый взор.
Вот на красном чёрным:
"Массовый террор".
Мётлами ветру будет
Говядину чью подместь.
В этой черепов груде
Наша красная месть.
По тысяче голов сразу
С плахи к пречистой тайне.
Боженька, сам Ты за пазухой
Выносил Каина,
Сам попригрел периной
Мужицкий топор —
Молимся Тебе матерщиной
За рабьих годов позор.
Вообще весь травмирующий опыт у Мариенгофа реализуется в тематическом треугольнике «Любовь – Революция – Религия».
Поэтика произведений представляет собой прием монтажной склейки. Монтаж — главный инструмент изображения стремительно меняющейся реальности, раздробленности мира и человеческого сознания. Появляется двойственный лирический герой, преобладает трагикомическая тональность. Построение на антитезе «тогда – теперь». Ситуация «разлома», смены эпох приводит к раздробленности мира как такового и прежде всего человеческого сознания. Современность изображается как превращение прежних смыслов в хаос.
Монтаж используется для создания сюжета и для формирования образной системы произведения.
На приёме монтажа построена и композиция трех его главных романов: «Роман без вранья» (1926), «Циники» (1928) (жанр которого можно определить как роман-монтаж) и «Бритый человек» (1930). В статьях имажинистов не упоминается понятие «монтаж», однако это не исключает монтажного строения их текстов. С точки зрения Т. Хуттунена, «подчеркнутая в самом названии группы проблематика метафоры всегда связана с монтажом, так как любая метафора монтажна». Поэмы, как и проза Мариенгофа, разделены на небольшие главы, напоминающие отдельную сцену фильма. Метафорическая цепочка уже предполагает собой определенную монтажность: обилие зрительных образов, визуальность метафор, связанных друг с другом (по принципу контраста, ассоциации). Подобное развитие образа создает эффект динамичного движения.
В основной части произведений современность изображается как «распад прежнего смыслового единства в хаос». Поиски внутреннего единства и своего места в мире оказываются тщетными. В плане композиции эти противоречия заостряются через монтирование контрастных эпизодов, включение в текст цитат из песен, рекламных слоганов и прочего; иными словами, речь идёт о вторжении реальности в частную жизнь человека, что позже найдёт своё отражение и в «Циниках».
После конца имажинизма и гибели сына в рукописный сборник «После этого» вошли стихи 1940–1955 гг. Здесь как о своей личной трагедии, так и о противопоставлении себя в новом статусе тем, кто на данный момент находятся в зените славы:
Ну, что – сбываются мечты?..
Сверкаешь? Ну, сверкай.
А мне сверкать тоска.
Знакомо все. Сверкал, как ты.
Как пятка из дырявого носка.
(Из сборника «После этого» 1940-1955гг.)
Переосмысление своего творческого пути приводит лирического героя к обесцениванию былых достижений. Вероятно, мысль о проходящей славе навеяна, с одной стороны, утратой сына, на фоне которой любое литературное признание меркнет, а с другой – попыткой сжиться с ситуацией забвения. Не полагается Мариенгоф и на признание будущих читателей:
Скажут: жили при закате,
Среди бела – впотьмах
И фланелевых штанах.
И стихи, ослы, читали,
Приходя от рифмы в раж,
И с девчонкой посещали
Распохабный «Эрмитаж».
(Из сборника «После этого» 1940-1955гг.)
Та рифма, от которой в былые годы поэт «приходил в раж», остается в прошлом. Мариенгоф отказывается от каких бы то ни было экспериментов – с образом, формой. Он переходит к традиционному стиху с его точными рифмами и регулярным размером. Теперь автобиографичность — центральная линия стихов, это послания, любовные стихотворения, посвященные жене, сыну. Мариенгоф продолжал писать стихи на протяжении всей жизни, но со временем они стали делом личным, а не публичным. Кроме того, стихи рукописных сборников объединяет жанр фрагмента: это небольшие зарисовки поэта, рефлексирующего над собственным прошлым.
У Мариенгофа всегда очень яркие, емкие образы. Все его прозаические тексты достаточно малы по объёму, но при этом они очень выразительны в своём описании за счёт краткости и яркости образов, что выражается в описании взаимоотношений, природы, действительности, впечатлений героя. Это очень важная деталь для анализа и разговора о творчестве Мариенгофа, потому что все его работы, как по мне, являются воплощением этого метода, ёмкого и точного текста.
Роман «Циники»
История публикации романа следующая. В сентябре 1928 года Мариенгоф получил разрешение специальной комиссии — «переслать рукопись в Германию». Целью был указан «перевод на немецкий язык». Год спустя, 14 октября 1929 года, Мариенгофу пришлось объясняться:
Мой новый роман «Циники» вышел за границей. На русском языке — в «Петрополисе», на немецком — у Фишера. Кроме того, печатается на чешском языке и французском. В СССР роман света не увидел. Это обязывает меня дать следующие объяснения Всероссийскому Союзу советских писателей. Осенью прошлого года я получил от «Петрополиса» предложение принять защиту моих авторских интересов за границей. <...> Осенью того же года я закончил свой новый роман «Циники». Роман я предложил Ленотгизу. Завредчастью т. Медведев прочел роман и принял к изданию. 17 сентября 1928 г. со мной был заключен договор. После этого я счел возможным переслать роман в Берлин. <...> В середине ноября я позвонил по телефону в редакционно-издательский. Я спросил: «Скоро ли меня соблаговолят помучить корректурой романа». Ответ я услышал более чем неожиданный: «Политредакция решила воздержаться от печатания вашей книги». <...> Я должен сказать, что считаю «отказ от печатания» ханжеством и святошеством нового порядка. Многие политредакторы страдают этой болезнью, вредной, а может быть, и губительной для советской литературы.
Спустя месяц, 1 ноября 1929 года, Мариенгоф вновь обратился в правление Всероссийского Союза советских писателей, однако тон его письма изменился:
Считаю появление за рубежом вещи, не разрешенной в СССР, недопустимым и таким образом опубликование моего романа, не опубликованного у нас, ошибочным поступком.
Впрочем в том же 1929 г. вышел и перевод на немецкий язык.
Современники Мариенгофа из русской эмиграции роман не оценили. Критик Юлий Айхенвальд назвал книгу «негигиеничной» и «ценной для патологии». Гайдн Газданов писал, что автора «Циников» интересует «по преимуществу уборная», а его книги полны «щеголеватого цинизма пензенского происхождения» и «малограмотны и беспомощны». Георгий Адамович так отзывался о мастерстве Мариенгофа:
Ему хотелось бы говорить о вещах прекрасных, величественных, трогательных, нежных, пленительных. Но ирония не позволяет.
Чрез десятилетия в предисловии к французскому изданию Иосиф Бродский назовет роман одним из самых новаторских произведений в русской литературе XX века как по своему стилю, так и по структуре.
В СССР роман будет опубликован только в 1988 году.
«Циники» — история любви, измен и потери нравственных ориентиров на фоне событий первых лет советской власти. Действие происходит в период с 1918 по 1924 год в Москве. Здесь Мариенгоф чередует тонкую лирику и документальность. Вся неприглядность нового государства, слом старого мира и попытки построить новый. На этом фоне разворачиваются странные взаимоотношения главных героев, молодой пары — Ольги и Владимира.
Повествование фрагментарно, группируется в четыре части: «1918», «1919», «1922» и «1924». Композиция романа представляет собой главы, периодически разбавленные документальными фрагментами реальности, хроникой Гражданской войны, зарисовками НЭПа, криминальной хроникой, сообщениями по факту. Так разбавляется рассказ о жизни и бытовых коллизиях главных персонажей. Быстрый темп повествования передаёт дух времени, когда каждый день всё переворачивается с ног на голову. Виртуозная игра слов, диалоги на грани абсурда, слепленные по всем канонам десемантизации речи, то есть утраты лексического значения слова. Оригинальная манера повествования, по структуре напоминает дневниковые записи, отсюда предельная откровенность, свойственная этому жанру, а где откровенность, там порой и цинизм. По скорости смены событий роман напоминает технику монтажа, впрочем, как и летописный текст, где есть резкие переходы от одной темы к другой, смешение описания событий и личных наблюдений. На фоне новостных вставок происходит жизнь героев, их переживания, что служит некой метафорой самой жизни, когда внутри происходит что-то личное, а вокруг жизнь не останавливается.
Эпиграфы к роману — цитаты из Стендаля и Лескова. Некий дисклеймер.
Почему может быть признан виновным историк, верно следующий мельчайшим подробностям рассказа, находящегося в его распоряжении? Его ли вина, если действующие лица, соблазненные страстями, которых он не разделяет, к несчастью для него совершают действия глубоко безнравственные.
М.-А. Стендаль
— Вы очень наблюдательны, Глафира Васильевна. Это все очень верно, но не сами ли вы говорили, что, чтобы угодить на общий вкус, надо себя «безобразить». Согласитесь, это очень большая жертва, для которой нужно своего рода геройство.
Н. С. Лесков
Мариенгоф как бы оправдывается и показывает, что не разделяет убеждений своих героев и не имеет отношения к ужасным описаниям, ведь это не он придумал, а так было на самом деле, автор отдаляется от персонажей, это мои герои, я описываю их, а не свою жизнь.
Героям примерно 28 лет. Владимир Васильевич — типичный интеллигент, историк, робкий и чувствительный романтик, достаточно бесхребетный. До революции он — приват-доцент московского вуза, однако в 1918 г. он уже остался без работы. Вернуться к преподаванию смог только в 1919 г. благодаря своему высокопоставленному брату, до этого источником его дохода являлась продажа книг из личной библиотеки, причём довольно старинных: «свитки XV века», «рукописи XVI века». Библиотека — главное его сокровище, может часами протирать книги от пыли. Собственно, и сфера его научных интересов — история России XV – XVI веков. Но есть в романе и несколько обращений ко времени Петра I, часто возникают античные поэты — Назон, Овидий, Петроний. Первая же прочитанная Владимиром лекция в университете после возвращения к преподаванию была посвящена каменному веку, что характеризует его ещё и как широкого специалиста по истории.
Ольга Константиновна из богатой семьи. Известно, что её «предки соизволили бежать за границу», поручив ей «сторожить квартиру» и «выйти замуж за большевика», чтобы эту квартиру сохранить, есть младший брат Гога, который уходит в белую армию. Конформистка, активно ищущая «нерв времени», некая фам фаталь, живёт на средства от продажи своих украшений. Распущенная и саркастичная. Владимир любит Ольгу, она позволяет себя любить и соглашается стать его женой.
Ольгу больше всего беспокоит, как же она будет жить, если не будет возможности купить французскую губную помаду.
— А как вы думаете, Владимир…
Она взглянула в зеркало.
— … может случится, что в Москве нельзя будет достать французской краски для губ?
Она взяла со столика золотой герленовский карандашик:
— Как же тогда жить?
Ольга не может отказаться от привычного декадентского образа жизни и честно заявляет о своих желаниях. Ищет ли она развлечения, счастье, или её жизнь настолько безнадежна, что она готова на всё, только бы не думать о хаосе вокруг? Даже замуж выходит потому, что боится замёрзнуть зимой одна в огромной кровати.
Скажу сразу, что эти персонажи стоят друг друга, даже с точки зрения того как они говорят, их диалог всегда очень саркастичный и ироничный.
— Ольга, я прошу вашей руки.
— Это очень кстати, Владимир. Нынче утром я узнала, что в нашем доме не будет всю зиму действовать центральное отопление. Если бы не ваше предложение, я бы непременно в декабре месяце превратилась в ледяную сосульку. Вы представляете себе, спать одной в кроватище, на которой можно играть в хоккей?
— Итак…
— Я согласна.
Далее присутствует очень интересный образ. Влюбленный Владимир смотрит на Ольгу и не хочет, чтобы её что-то тревожило, даже солнце. И здесь смешивается любовь с цинизмом.
Сквозь кремовую штору продираются утренние лучи.
Проклятое солнце! Отвратительное солнце! Оно спугнет ее сон. Оно топает по по комнате своими медными сапожищами, как ломовой извозчик.
Так и есть.
Ольга тяжело поднимает веки, посыпанные усталостью; потягивается; со вздохом поворачивает голову в мою сторону.
— Ужасно, ужасно, ужасно! Все время была уверена, что выхожу замуж по расчету, а получилось, что вышла по любви. Вы, дорогой мой, худы, как щепка, и в декабре совершенно не будете греть кровать.
Отличительной чертой является то, что персонажи не принадлежат полностью к интеллигенции, мещанству, крестьянству. Они не думают о судьбах родины, они более простые и те, с кем можно себя ассоциировать. Люди, которые не соотносят себя с определенной стороной.
Мариенгоф не наделяет их фамилией, называя исключительно по имени и отчеству. Указано, что Владимир родом из Пензы, где окончил гимназию. Отсутствуют сведения о его родителях, лишь несколько раз упоминается его бабка Пульхерия, которая была брезгливой и чистоплотной, принадлежала к староверческой семье. У него есть старший брат — Сергей Васильевич — большевик, археолог, с розовым пятном-заплаткой от волчанки на щеке, живёт в «Метрополе» и управляет водным транспортом. Благодаря высокому посту пристроил на работу брата и его жену, Владимира он вернул в университет, а Ольга стала заниматься формированием агитационных поездов, у неё даже появился личный секретарь.
— Делать-то вы что-нибудь умеете?
— Конечно, нет.
— Н-да…
И он деловито свёл брови.
— В таком случае вас придется устроить на ответственную должность.
Сергей решительно снял телефонную трубку и, соединившись с Кремлем, стал разговаривать с народным комиссаром по просвещению.
Эта сцена не обходится без иронии, что как бы не самые умные люди занимают не только высокие должности, но и берут на себя заботу о просвещении масс.
Мысли Владимира предельно ироничны, не без колкостей в отношении новой власти. Он негативно оценивает российское прошлое, ощущает отчуждение от самого хода исторического процесса, мысленно пытается выйти за его рамки. При этом он дико влюблен в революцию, но отказывает ей в значимости для хода исторического процесса. Воспринимает её как стихию, захлестнувшую страну, а со стихией бороться бессмысленно, бесполезно, можно только попытаться встроиться в этот безумный поток и нестись то ли в бездну, то ли к счастливой жизни. Интересно, что к Ольге такое же отношение, он не уходит от неё, не пытается её изменить, просто принимает тот факт, что ей невозможно противостоять, и всё… Попытки борьбы тоже воспринимаются с иронией и цинизмом, которая на самом деле лишь маска, скрывающая трагизм эпохи. Однако, что характерно, Владимира в истории менее всего интересуют значимые события, его интерес обращен к повседневной жизни, быту, нравам. При этом характерно, что внимание его, как правило, концентрируется на весьма грязных и отталкивающих вещах. Весь героический пафос борьбы за интересы народа сводится к нулю, когда Владимир сравнивает аромат революции с запахами канализации.
Ольга смотрит в мутное стекло.
— В самом деле, Владимир, с некоторого времени я резко и остро начинаю чувствовать аромат революции.
— Можно распахнуть окно?
Небо огромно, ветвисто, высокопарно.
— Я тоже, Ольга, чувствую её аромат. И знаете, как раз с того дня,
когда в нашем доме испортилась канализация.
Для Владимира время остановилось, он постоянно находит схожесть нового с прошлым. Остро ощущает «связь времён», при каждом удобном случае обращаясь к историческим аналогиям. Так, узнав, что брат готовится возглавить командование одним из фронтов, а поэтому спешно проходит курс обучения военному делу, среди его преподавателей в романе значится генерал Брусилов, Владимир советует ему почитать, как воевали полководцы прошлого, вместо того чтобы слушать нынешних, почитать записки С. Герберштейна, в которых тот выводит такую стратегию ведения боя, как: «Полагались более на многочисленность сил, нежели на мужество воинов и на хорошее устройства войска». Ведь такой её придерживались все русские полководцы – от Дмитрия Донского до «петровских выскочек и екатерининских “орлов”».
Может быть, это отсылка к прошлой войне, Первой мировой, явно тут как историк Владимир сравнивает военные действия разных лет, и в его глазах нынешних полководцы – никудышные стратеги.
А Ольга хохочет над бедным Гогой, своим братом, уходящим на Дон в белую армию, зная, что его непременно убьют.
— Пойми, Ольга, я люблю свою родину.
<…>
— Это всё оттого, Гога, что ты не кончил гимназию.
И, к сожалению, оказывается права. Когда Ольга узнаёт, что Сергей, расстрелял её собственного брата, ушедшего в добровольческую армию, то вскрикивает:
— Это замечательно!
У неё дрожат пальцы и блестят глаза<…>
— Что замечательно?
— Сергей расстрелял Гогу!
Я досадительно кряхчу: у «спасителя родины» были нежные губы обиженной девочки и чудесные пальцы. А у Сергея руки мюнхенского булочника, с такими руками не стоит жить на свете.
Находясь в браке с Владимиром, Ольга хочет разобраться в новой жизни, пытается в нее встроиться: ищет себе занятие по душе, заводит новые знакомства, но приходит к выводу, что ничего не получается. Это станет понятно ближе к концу из разговора с Владимиром:
Как-то я сказал Ольге, что каждый из нас придумывает свою жизнь, свою женщину, свою любовь и даже самого себя.
— …чем беднее фантазия, тем лучше.
Она кинула за окно папиросу, докуренную до ваты:
— Почему вы не подсказали мне эту дельную мысль несколькими годами раньше?
— А что?
— Я бы непременно придумала себя домашней хозяйкой.
Их отношения видоизменяются: от «сегодня ночью я плакал от любви» до полного равнодушия, когда «Ольга почему-то не осталась ночевать у Сергея. Она вернулась домой часа в два». Да, она изменяла ему с его братом. Владимир безнадежно влюблен в сторонницу свободных отношений. Он теряется, но не находит в себе сил ни порвать с ней, ни убить себя. Впрочем, он тоже не чист на руку, так же ей изменяет с их прислугой – Марфушей, которая преданно разыскивает по городу дрова и продукты, чтобы её господа не замёрзли и не умерли с голода. Впрочем, Ольга сама ему чуть ли не предлагала приударить за Марфушей: «Вы бездарны, если никогда к ней не приставали». Герой боится потерять этот некий психологический приют, выражающий себя в любви и страсти к жене, потому что это его способ абстрагироваться от реальности, что он даже едет с ней на Сухаревку, чтобы купить пуховые носки Сергею в дорогу.
Владимира интересуют только собственные чувства, жестокую реальность он встречает с иронической ухмылкой искушенного знаниями об истории людских глупостей. Ольга же озабочена тягой ко всему дурному и прекрасному.
Когда Владимир уже на пике своей любовной тоски, хочет покончить жить самоубийством. Забирается на чердак, смотрит с высоты вниз и видит там мусор, понимает, что он не хочет прыгать в помои, не хочет замараться, и от этой своей идеи отказывается. Отношение к себе, к жизни в целом, что, извините, я себя не на помойке нашёл, чтобы в помойке умирать.
Я просунул голову.
Какая мерзость!
Узнаю тебя, моё дорогое отечество.
Я выругался и плюнул с седьмого этажа. Мой возмущенный плевок упал в отвратительную кучу отбросов.
<…>
Но умереть в навозной куче!
Нет, это уж слишком.
Они живут под хрупким укрытием своего насмешливого отношения ко всему, что творится вокруг, пусть не в буквальной, но вполне добровольной изоляции от тягот революционно-военного времени. Они пытаются не приспособиться к новой реальности, а отстраниться от неё. Владимир говорит, что они ведут «отраженное существование». Они смотрят и наблюдают.
Когда соседи делали глупости — мы потирали руки; когда у них назревала трагедия — мы хихикали; когда они принялись за дело — нам стало скучно.
...
—… после нашего „социалистического“ переворота я пришел к выводу, что русский народ не окончательно лишен юмора.
Юмор — защитная реакция героев, когда не можешь изменить внешнюю ситуацию, но свой внутренний мир можно сохранить путём покупки той же губной помады, чтобы сохранить хоть какой-то оплот привычной жизни.
Губная помада — это самая ненужная сейчас вещь, но для неё она необходима, это её образ жизни, она старается его сохранить, вроде нужно думать о том, а будет ли у неё завтра что поесть, но как же без помады?
Трата на вещи не первой необходимости — психологическая защита, иллюзия, что жизнь продолжается, что можно позволить себе по-прежнему подобные траты.
В романе настоящее предстаёт в газетах и новостных сводках, а прошлое — в рассказах Владимира.
В этой стране ничего не поймешь: Грозного прощает и растерзывает Отрепьева; семьсот лет ведет неудачные войны и покоряет народов больше, чем Римская Империя; не умеет делать каких-то «фузей» и воздвигает на болоте город, прекраснейший в мире.
Здесь факты и тут же анализ.
При этом он постоянно отстраняется от реальной истории и постоянного уходит в историю прошлого. Ему ненавистна мысль, что он живёт в историческое время. История и любовь — два способа Владимира как абстрагироваться от реальности, иногда это заходит слишком далеко, и в некоторые моменты он полностью обесценивает настоящее и значение революции в ходе исторического процесса.
— Эсеры, Муравьев, немцы, война, революция – все это чепуха…
Сергей таращит пушистые ресницы:
— А что же не чепуха?
— Моя любовь.
Внизу на Театральной редкие фонари раскуривают свои папироски.
— Предположим, что ваша социалистическая пролетарская революция кончается, а я любим…
Среди облаков вспыхивает толстая немецкая сигара.
—…трагический конец!… а я?… я купаюсь в своем счастье, плаваю по брюхо, фыркаю в розовой водичке и пускаю пузырики всеми местами.
Сергей вытаскивает из портфеля бумаги:
— Ну, брат, с тобой водиться — все равно что в крапиву с… садиться.
Постепенно Владимир из романтика превращается в циника, ко всему относится холодно, даже равнодушно, принимая всё как данность, с которой нет смысла, да и желания бороться.
Но тут я хочу обратить внимание на второстепенных персонажей.
Илья Докучаев. На волне революции оставил в деревне жену с детьми, перебрался в столицу, стал торговать, перепродавать, мошенничать. Короче, стал спекулянтом. Разбогател, стал любовником Ольги, сорил деньгами ей в угоду, а также Владимиру, который фактически питался за его счёт. Позже Владимир узнал, что Докучаев бил свою жену. Он неприятен Владимиру, мало того, он не может понять, почему Ольга выбрала его своим любовником. У него даже фамилия говорящая, от слова «докучать» — надоедать, раздражать.
Он не понимает, как могут существовать люди каких-то определенных чувств, качеств, правил. <…> Он издевается над такими словами, как: дружба, услуга, любезность, помощь, благодарность, отзывчивость, беспокойство, внимательность, предупредительность.
На его языке это всё называется одним словом: взятка.
Докучаев — страшный человек.
В конечном итоге Владимир как бы невзначай рассказывает Сергею про махинации Докучаева. Как итог, после проверки его арестовали и посадили.
Чему он и Сергей, несомненно, были рады, а вот Ольга после этого перестала разговаривать с Сергеем, не выходила из комнаты, когда он приходил, выбрасывала его письма.
Сергея в 1919 г. назначают командующим на одном из фронтов, воевать едет в собственном вагоне. На фронте почти сразу получает ранение, тяжелую контузию и несколько лет находится на излечении, проживая у Владимира и Ольги. Позже его исключают из партии, но в 1924 г. получает назначение в Берлинское торгпредство. Сергей полностью утратил свою некогда профессиональную идентичность археолога и из учёного превратился в государственного служащего.
Есть у Владимира «стародавний приятель» Пашка. Он успешный ученый, профессор московского вуза, чьи работы активно переводят и печатают за границей. Это образ конформиста, по всей видимости, не разделяющего революционные идеи, но в то же время человека, встроившегося в новые реалии и продолжившего успешную научную деятельность, что, несомненно, раздражает Владимира. Пашка говорит, что Владимир «отличная личность», но он к нему домой не придёт не только из-за того, что у него холодно, но и:
— Ты остришь… супруга твоя острит… вещи как будто оба смешные говорите… и прочая всякая размерзятина наружу… того гляди, голые задницы покажете — а холодина! И грусть, милый. Такая грусть! Вам, может, сие и непризаметно, а вот человека, бишь, со снежинки по носу бьёт.
Текст романа разбит на фрагменты: в одних даются короткие новости — вырезки из газет и отдельные главы, описывающие отношения героев, и мысли главного героя в формате дневниковых записей. Такой способ имажинисты называли «машиной образов», также его можно сравнить с приёмом монтажа.
Исторические сведения соседствуют со сценами из личной жизни.
Мариенгоф делает акцент на чудовищности происходящих событий, тлетворно влияющих на людей, хоть сама главная пара и не участвует в революции, Гражданской войне и вообще держится в стороне от политики. Но всё равно персонажи буквально сходят с ума от подсознательного понимания того, что вокруг происходит кровавое месиво, голод, разрушение нравственных, этических и религиозных законов, на которых стоял прежний мир, который они знали. Атмосфера первых лет новой власти — это непонимание происходящего. Слом всего до основания, строительство на этих обломках нового мира. Голод. На фоне голода — зернистая икра и шоколадные конфеты в Москве как безразличие государства, и это на фоне новостей о людоедстве. От несправедливой реальности защищает лишь один барьер — всепоглощающий цинизм, и ты уже ничего не воспринимаешь всерьез. И, наверное, все понемногу циники. Цинично упустили Россию. Так главные герои и проживают каламбурную, чудаковатую жизнь.
Вставки противопоставляют закрытый мир героев и то, что происходит в стране.
Сначала вставки достаточно нейтральны, но чем дальше мы идём по тексту, тем сильнее становится напряжение, происходит постоянное нагнетание. В Москве поставили памятники «великим людям и революционерам», сводки с полей Гражданской войны, потом «прекращено пассажирское железнодорожное движение», крестьянские восстания, неурожай хлебных злаков, голод — «По Нансенскому подсчету голодает тридцать три миллиона человек».
А дальше сводки о том, что еда идёт из регионов в столицу, а потом криминальные о каннибализме: как крестьяне разделывают трупы умерших между собой, а в другом селе в милиции лежит лишь голова шестидесятилетней старухи, а тело её съедено гражданином того же села. Газета «Правда» пишет: «Людоедство и трупоедство принимает массовые размеры».
Напряжение времени снимается и чередуется юмористическими описаниями, да, то же самое отстранение путём ухода в юмор:
Входит девушка, вместительная и широкая, как медный таз, в котором мама варила варенье.
...
— Я пришел к тебе по делу. Напиши, пожалуйста, записку, чтобы мне выдали охранную грамоту на библиотеку.
— Для чего тебе библиотека?
— Чтобы стирать с нее пыль.
— Ходи в Румянцевку и стирай там.
— Ладно… не надо.
Сергей садится к столу и пишет записку.
А иногда и злыми шутками:
Очень хорошо, что вы явились ко мне с цветами. Все мужчины, высуня язык, бегают по Сухаревке и закупают муку и пшено. Своим возлюбленным они тоже тащат муку и пшено. Под кроватями из карельской березы, как трупы, лежат мешки.
...
– Тут, видишь ли, не романтика, а фарс. Впрочем, в политике это одно и то же.
Или же затрагиваются темы наследственных болезней, в данном случае брезгливость, которую Владимир унаследовал от своей бабки. Поэтому после измены Ольги он говорит:
— Ольга, можно вас попросить об одном пустяке?
— Конечно.
Она ловко подобрала уголек.
— Примите, пожалуйста, ванну.
Ольга улыбнулась:
— Конечно…
И потом мы снова возвращаемся к этой теме:
А что касается Ольги, то ведь она, я говорю о том вечере, исполнила мою просьбу. Она приняла ванну.
Кстати, очень удачный приём сделан в издании романа в 2019 году в издательстве «Аркадия», новостные вставки находятся в тексте в обрамлении вырванных клочков бумаги из газет.
Мариенгоф не занимается морализаторством, не читает нотаций, здесь нет назидательного тона, тут демонстрация того, что происходит без прикрас. Полярность жизни, её безразличие и несправедливость, хотя одного спекулянта всё-таки сажают, но такая справедливость, впрочем, единична.
История любви Ольги и Владимира была обречена с самого начала, здесь, по сути, и нет отношений, только выгода, некая привязанность, даже привычка. Да, этот человек тебе изменяет, вы изменяете друг другу, но всё равно продолжаете быть в браке и жить в одной квартире. Всепоглощающая дикая страсть и любовь в конце сменяется равнодушием, и нет никакого шанса на исправление ситуации. В финале их отношения больше похожи на ноющую, незаживающую рану. И разрывает их Ольга всё с тем же цинизмом — при помощи самоубийства. Но за этим цинизмом ужас и холод подлинной трагедии. Ольга погибает, прострелив себе позвоночник. Она лежит в крови и ест конфеты «Пьяная вишня». Перед этим она позвонила Владимиру, который сначала желает ей счастливого пути, а потом бежит домой, одолеваемый страхом и ужасом, а позже и вовсе винит себя.
Она вздохнула:
— Стрелялась как баба…
И выронила кровавую тряпку.
— …пуля, наверное, застряла в позвоночнике… у меня уже отнялись ноги.
Потом провела кончиком языка по губам, слизывая запекшийся шоколад и сладкие капельки рома:
— Удивительно вкусные конфеты…
И опять сделала улыбку:
— …знаете, после выстрела мне даже пришло в голову, что из-за одних уже пьяных вишен стоит, пожалуй, жить на свете…
Я бросился к телефону вызывать «скорую помощь».
Она сказала:
— К вечеру я, по всей вероятности, умру.
В последние минуты перед расставанием им даже не о чем поговорить друг с другом. Она не говорит, как ей больно или страшно, а лишь:
— Не ломайте дурака… мне просто немножко противно лежать с не намазанными губами… я, должно быть, ужасная рожа.
Ольга скончалась в восемь часов четырнадцать минут.
А на земле как будто ничего и не случилось.
Помада — открывает и закрывает кольцевую композицию романа. В начале Ольга думает, что неужели краски для губ будет не достать, а в конце перед смертью грустит от того, что она лежит, умирает, а губы не накрашены. Помада выражает образ Ольги. В ней заключается неготовность, невозможность прочувствовать то, что происходит. Это её способ эмоционального отчуждения, отстранения, попытки жить прежней жизнью или как-то выстроиться в новую, но она цепляется за старые, какие-то совсем, казалось бы, неважные и ненужные вещи, помаду или конфеты, рестораны. Отчужденность равна цинизму. Она держится за то, что не представляет сейчас никакой ценности, в этом и заключается её цинизм. Как будто, знаете, у меня есть помада, и значит у меня всё хорошо, но это иллюзия, а на самом деле за окном-то всё рушится. И, может быть, в конце концов она сходит с ума от жизни в этой иллюзии и совершает роковой выстрел, реальность настигает её. Происходящие события не могут не влиять на тебя, сколько ты не прячь от них голову в песок.
Одни от природы оказались циниками, другие стали ими вынуждено. Но при всей неприглядности ты проникаешься героями, испытываешь эмпатию и боль из-за того, что вот так бывает, жизнь не складывается, не получается.
От смерти Ольги изменится лишь жизнь Владимира, станет пусто на душе, образуется незаживающая рана, и кто знает, что будет с ним по жизни дальше. Ведь он любил Ольгу тоже по-своему, это была ненормальная, странная, но любовь, да, в духе декаданса. Наверное, можно посчитать это закономерным итогом, ведь она так и не нашла себя и свое место в этом новом мире. Но почему человек вечно должен что-то искать, почему он не может просто быть?! Мне лично всё же очень жаль Ольгу, как и Владимира. Иллюзорный мир, который человек создаёт вокруг себя, рано или поздно сыграет с ним злую шутку, ведь нельзя спрятаться, убежать от реальности… Как бы этого не хотелось… Здесь присутствует очень тонкая работа с психологией героев, которую можно очень долго разбирать.
Главный герой Владимир, от лица которого ведется повествование, частично списан Мариенгофом с самого себя.
Считается, что прообразом отношений описанных в романе стала трагическая история Вадима Шершеневича и актрисы Юлии Дижур, которая покончила с собой в возрасте 25 лет застрелившись после одной из ссор.
Шершеневич написал об их отношениях так:
В наших отношениях, дорогая Юлия Сергеевна, гораздо больше смысла, чем это кажется. Правда, я слышал очень много сплетен и шуток по этому поводу, но ведь в каждой шутке есть доля истины?
Однако Шершеневич не смог простить Мариенгофу «Циников» и то, что люди, их знающие, там видели какие параллели. В воспоминаниях «Великий очевидец» (1936) он написал:
Впрочем, изданный за границей роман Мариенгофа «Циники» — еще неприятнее. Есть вещи, о которых лучше не говорить.
Конечно, хочется спросить, тогда зачем нужен писатель, если он должен соблюдать границы в своём высказывании? Как говорится, если для вас тема произведения болезненная, то лучше не читать эту книгу. Но мы читаем произведение отдельно, без привязки к реальным людям, в конце концов, для этого созданы мемуары. Задача читателя — прочитать текст и осмыслить его, узнать мысли и идеи автора. Текст сам дает читателю возможность его трактовать и интерпретировать в зависимости от его как читательского, так и жизненного опыта.
Многие очень любят приписывать авторам поступки и действия, мнения героев. Но любое произведение, которое не обозначено как автобиографическое, нужно отделять от автора. Как в поэзии есть лирический герой, а есть сам автор, поэт.
Когда автор использует прототип, он не описывает реальных людей, а создаёт некий образ. Вообще не так важно, что основано на личном опыте, а что выдумка, важно, что получилось, нужно думать про сам текст, а не про то, в какой мере он состоит из личных переживаний автора. Всё, что отражено в литературе, это и есть жизнь, просто по-другому показанная, иначе переданная. Более витиевато, с метафорами, художественными нагромождениями. Цель автора — донести свою мысль, не искажая её.
Сам Мариенгоф называл «Циников» революционным романом. Чистый вымысел, откровенную художественность Мариенгоф вообще не жаловал. В этом он опирался на одного из своих кумиров — Льва Толстого. В своих воспоминаниях «Это вам, потомки!» Мариенгоф писал:
Лев Толстой сообщил Лескову: «Совестно писать про людей, которых не было и которые ничего этого не делали. Что-то не то. Форма ли эта художественная изжила, повести отживают или я отживаю?» Это и меня (как Толстого!) преследует постоянно. Но я посамоуверенней Льва Николаевича. Я говорю: «К черту все высосанное из пальца! К чему валять дурака и морочить людей старомодными романами и повестушками.» Впрочем, люди, по-настоящему интеллигентные, давно уж этой муры не читают, предпочитая ей мемуары, дневники, письма.
Мариенгоф не выдумывал характеры, а основывался на реальных, тем самым делая персонажей живыми, а не искусственными, ведь к искусственным ничего не чувствуешь, они не вызывают никаких эмоций. Но здесь есть грань между характером и самой личностью, Мариенгоф не описывал конкретную личность, он описывал характер этой личности.
Специфика романа заключалась в очень характерной для прозы Мариенгофа черте: по-настоящему трепетное, поэтичное отношение к материалу было скрыто за маской шута и бесцеремонного разоблачителя всяческих мифов.
Текст «Циников» отличается экспериментами с языком, использованием просторечий, жаргона и неологизмов, насыщен образностью и эмоциональностью, чеховской краткостью, парадоксами, соединением несоединимого, иронией и, конечно, легким цинизмом. Язык текстов Мариенгофа очень самобытный. Как я чувствую, думаю — так и пишу. Мариенгофу не важно, что этого слова нет в словаре или оно не соответствует лексическим нормам языка. Каждое предложение представляет собой образ, состоящий из сочетания прекрасного и ужасного, подходящий для этого эпизода. Каждое предложение — буквально цитата, бьющая наотмашь. Повествование, разбавленное дневниковыми записями и газетными сообщениями, создаёт особую атмосферу, когда за вроде бы простыми словами видна вся неприглядность происходящего. После себя книга оставляет очень гнетущее чувство, какой-то открытой раны. Здесь есть над чем подумать. Что, неужели вообще всё бессмысленно? Никакой надежды здесь нет. Только горькая и жестокая правда жизни. Но благодаря образам, ощущение трагедии, которое вызывает роман, играет новыми красками и оставляет после себя чувство, что если в мире есть красота, даже если красотой является образ, придуманный и написанный человеком, то, наверное, не всё потеряно.
В 1991 г. роман был экранизирован, режиссер Дмитрий Месхиев. Неоднократно текст романа находил своё воплощение в театральных постановках.
Надеюсь, что вы также ознакомитесь с текстами Анатолия Борисовича Мариенгофа, юмор и иронию текстов которого невозможно повторить или пересказать, только прочесть. В его текстах, правда, можно найти всё и испытать весь спектр эмоций, от радости до боли, как и от истории его жизни.
- Ваша поддержка помогает развивать канал и создавать полезный контент. Вы можете поддержать канал, отправив донат. Спасибо!
- Это текстовый выпуск подкаста «Книжная роль». Аудиоверсию можно послушать по ссылке: https://ittanni.mave.digital/ep-8
Источники:
«Бессмертная трилогия» / Анатолий Мариенгоф. — М.: ПРОЗАиК, 2017.
Азбука имажинизма / Людмила Ларионова [авт.-сост.]. — Москва: Бослен, 2023
Циники : [роман] / Анатолий Борисович Мариенгоф. — СПб. : Аркадия, 2019. — (Серия «Black&White»).