Моя тогдашняя гувернантка, мисс Камминс, была скорее компаньонкой, чем учительницей, теперь, когда я сама почти закончила учебу. У нас был один замечательный общий интерес – любовь к прослушиванию хорошей музыки. Особенно мне запомнились визиты великого дирижера Артура Никиша в Петербург. Всякий раз его приезд означал много вечеров на симфонических концертах в Дворянском зале. А одним из популярных времяпрепровождений знати в то время было посещение утренних репетиций оркестра, куда допускали публику.
В этих репетициях было что-то новое, почти таинственное: тускло освещенный зал, темные коридоры, ведущие к нему, отсутствие слуг в ливреях, странного вида «штатские», которые открывали двери и просто издали указывали вам на места, которые вы могли бы занять, вместо того, чтобы проводить вас к ним. Большой белый колонный зал Дворянского собрания был почти не освещен, кроме как над оркестром. Было холодновато, все сидели в пальто и мехах, и, казалось, все были поглощены музыкой. А главное – не было тех пристальных изучающих взглядов по сторонам, которых так много на вечерних мероприятиях.
Бетховен, Лист, Вагнер – все они были исполнены оркестром с такой художественной отделкой, что захватывало дух. Бетховен был моим любимым композитором, хотя некоторые произведения Листа восхищали меня еще больше своим блеском и неустрашимым течением, но я не осмеливался признаться в этом.
Но в то же время за окном шла совсем другая жизнь. Благодаря нашим беседам с отцом за обеденным столом я постепенно узнавал о событиях в остальном мире, а также о все более сложной политической ситуации внутри России.
Мне особенно запомнился 1905 год, когда Россия пережила революционные потрясения после окончания неудачной войны с Японией. Насколько я знаю, забастовки были по всей стране, но в основном в Петербурге и Москве. Осенью 1905 года в Петербурге проходили бесчисленные шествия с требованием того или иного; мы были свидетелями массовых митингов на Марсовом поле и слышали о столкновениях бастующих с полицией – обычно где-нибудь на окраинах города.
И вот однажды у нас была объявлена забастовка почтальонов и всех служащих почтовых отделений. Мой отец был возмущен и во всем винил почтовых работников. Тут же он отправил письма в редакции двух наших крупнейших ежедневных газет в Санкт-Петербурге. Содержание этих писем было мне неизвестно, но уже на следующий день стало ясно, что дело зашевелилось: в школе, где я посещала несколько курсов, все девочки обрушились на меня с выражениями восхищения моим отцом, рассказывая, что их родители последовали его инициативе и предложили свои услуги. Мне было ужасно стыдно, что я вообще не в курсе, что же на самом деле написал отец. В чем заключалось его блестящее предложение? К счастью, когда я вернулась, отец был дома, и за обедом я могла попросить у него объяснений.
Отец написал, что если бастующие хотят прекратить работу и оставить весь город без почтовой связи, мы, жители, должны предоставить им доказательства нашей независимости и добровольно взяться за эту работу, распределив задачи между собой в соответствии с нашими возможностями. Идея была принята без колебаний: люди собрались в своих районах, и уже на следующий день письма, газеты и даже телеграммы доставлялись нам раз в день. Отец и многие пожилые джентльмены в течение утра развозили почту по определенным улицам. Дамы и молодые девушки ездили в различные почтовые отделения и сортировали входящую и исходящую почту, а молодые люди, знакомые с работой телеграфа, вызвались дежурить в центрах после уроков, готовые доставить эти телеграммы по назначению. Эта организация работала так хорошо, что через пару дней забастовка закончилась провалом, и бастующие вернулись к работе.
Следующей весной 1906 года наступил исторический момент - была открыта Дума, наш первый парламент. Это был апрельский день, ярко светило солнце, воздух был легким, прозрачным и голубым, и все выглядело празднично – по крайней мере, так мне казалось. На открытии тронная речь императора, по-видимому, не произвела особого впечатления, и по этому поводу было высказано большое беспокойство. Все остальные выступления прошли в соответствии с планом, но настоящего энтузиазма не было. Поначалу, в этот чудесный весенний день, в это ясное солнечное утро, мне казалось, что в воздухе витают новые великие ожидания – и в сердцах людей тоже. Но к вечеру эти надежды, казалось, угасли; по крайней мере, таково было мое собственное юношеское впечатление.