Три китайских пуговицы принадлежали монаху Шаолиньского монастыря Люю Ченгу и были пришиты к парадной рубашке из красного шёлку. Звали их — Ляо Чжан, Ляо Суй и Ляо Поднебесный. Последний именовался так по причине занимаемого места. Он был пришит на самом верху. Но все пуговицы считали себя равными друг другу, а Поднебесного называли так просто в шутку. На самом деле его имя было Ляо Чин и он считался гораздо скромнее всех остальных. Рубаха со дня изготовления безвылазно висела в тёмном шкафу, так как сам монах Люй Ченг был тоже очень скромным и старался всё своё время проводить в келье за чтением Священных Свитков. Он весьма редко выходил к другим братьям и участвовал в праздничных представлениях только лишь два раза, да и то, когда был совсем юным послушником. После посвящения ему подарили эту парадную рубашку, но он так ни разу её не одел. Пуговицы уже толком и не помнили, как их изготовили. Только Поднебесный иногда говорил, что их общая прародительница — толстая ветка можжевельника.
— Слышь, Поднебесный, — спросил как-то Ляо Чжан, — А ты точно уверен, что мы из можжевельника выструганы?
— Да, — тихо ответил Ляо Чин.
— Чё-та я не чую никакого благоухания, — засомневался Ляо Чжан, — Можжевельник, он же пахнуть должен. Причём, сильно!
— Время стирает различия и представления меркнут в Непроявленной Пустоте.
— Ну, ты загнул! Кончай мудрить. Я скоро со скуки в труху превращусь.
— Дело говоришь, брат Чжан, — поддержал его Ляо Суй, зевая широко-широко, — Мы тут скоро все в опилки выпадем, а света белого так и не увидим.
— На что он вам? — так же тихо спросил Ляо Чин.
— Как это на что!? — удивились братья, — А на кой хрен тогда нас на парадную рубашку пришили, а?
— Не место красит Самость, а Самость украшает мир Проявленный.
— Опять он за своё! — в сердцах воскликнул Ляо Чжань. Впрочем, тут же остыл.
Помолчали немного. За дверцами шкафа раздавалось монотонное пение монаха.
— Всё молится и молится, — пробурчал Ляо Суй.
— Так он всегда молится, чё ж тут удивительного? — спросил Ляо Чжан.
— Вот нашу рубаху и одел бы для молитвы! Глядишь, и призырил бы Будда на него с неба.
— А-а, это точно. Тока не выйдет ничего. Он у нас скромный.
— Ага, совсем как Поднебесный. Эй, брат Чин, ты там видишь чё-нить в щёлку?
— Одна Сансара вокруг, — тихо ответил Ляо Чин.
— Кончай стебаться, тебе там сверху лучше видно. Чё этот нерусский делает?
Ляо Чин тихонько высунулся в щёлку и оглядел тесную келью. Люй Ченг склонился над длиннющим свитком и вполголоса читал древние молитвы. Глаза его при этом были полузакрыты и вообще товарищ обретался в других мирах и не замечал ничего вокруг. Только изредка почёсывал правую пятку, но это так, скорее машинально. На низенькой подставке еле коптила почерневшая масляная плошка, а рядом с миниатюрной статуей Будды тлел внушительный пучок благовоний. Ляо Чин глянул вниз и чуть не вскрикнул от неожиданности: рядом с монахом сидела на хвосте небольшая крыса и тоже молилась! Поднебесный потерял дар речи на несколько минут. Нетерпеливые братья трясли и теребили рубаху, но тот словно окаменел. Только спустя какое-то время он шумно выдохнул:
— Вот это да-а-а!
— Чё? Чё там такое, а? Ну! Братуха, не томи!
— Или это глюк, или я благовоний надышался. Ну-ка, ещё гляну.
И он осторожно высунулся в щель. Крыса продолжала сидеть рядом с монахом и невозмутимо перебирала в лапках маленькие чётки. У Ляо Чина отвисла бы челюсть, если бы была. Он озадаченный возвратился на своё место и ровным голосом сказал:
— Там крыса.
— Ну, и чё? — не понял Ляо Чжан.
— Да, чё? — не понял Ляо Суй.
— Там крыса, — повторил Ляо Чин, — и она молится, а в лапах у неё самые настоящие чётки. Только маленькие.
— Хы! Да ты гонишь!
— Не верите, сами посмотрите.
— Так мы ж не можем! Это ты там наверху торчишь и нам бошки морочишь. А ну, колись давай. Ведь соврал, да? А? Соврал?
— Я не вру, — невозмутимо ответил Ляо Чин, — Это глупо.
Братья недоуменно переглянулись. Может, и впрямь, Поднебесный благовоний надышался и плющится теперь по полной?
— А-а, это, слышь брат Чин, а какая она, эта крыса? В одежде монаха или как?
— Самая обыкновенная крыса. Серая. С хвостиком. И ни в какой она не одежде, а в собственной, с рождения обретённой, шкурке. Серая, в общем.
— Ну, да?
— Точно.
— И чё, прям таки и молится?
— А зачем ей тогда чётки?
— Резонно. Ну, дела-а-а. Это, видать, у нашего монаха Сиддхи начали проявляться. Зуб даю, — уверенно произнёс Ляо Чжан.
Услышав это, Ляо Суй рассмеялся:
— Ну, да! А если в келью набегут тараканы с шариками и транспарантами, значит наш монах стал Просветлённым? Ха-ха!
— Нет, шарики и транспаранты — это Первомай, — с видом знатока, ответил Чжан.
Помолчали немного. Братьев распирало любопытство.
— Слышь, Поднебесный, ну глянь ещё разок, чё там деется?
Ляо Чин высунул нос. Крыса теперь сидела на плече у монаха и, видимо, что-то тихонько говорила ему прямо в ухо, так как Люй Ченг внимательно её слушал. Из-за дверей шкафа слов было совсем не разобрать. Только лёгкое попискивание. Да если бы братья-пуговицы и услышали чего, то вряд ли чего-нибудь поняли. Крысиного языка из них не знал никто.
— Ну, чё там, а? — изнывая от любопытства спросил Ляо Чжан.
— Беседуют, — кратко ответил Ляо Чин.
— О чём?
— А я почём знаю? Непонятно ни хрена! — с досадой ответил Ляо Чин.
Таким расстроенным братья его ещё не видели.
— Слушай, да брось ты, не переживай так, — попытался успокоить его Ляо Суй.
— Да, точно, — поддержал его Ляо Чжан, — Может, это нам всем глючится от спёртого воздуха.
— Это не глюк, — напряжённо сказал Ляо Чин, — Не мешайте! Кажись, я слышу кой-чего.
Он, как только смог, высунулся в узкую щёлку и напряг деревянные уши. Внезапно до его слуха вполне отчётливо донеслось несколько слов, сказанных крысой. И сказаны они были по-человечески:
— Один час созерцания перевесит шесть лет богослужений.
Монах тут же перестал молиться и уселся в «лотос» для медитации. Крыса легко спрыгнула с его плеча и убежала в тёмную нору в углу кельи.
Так прошло двенадцать лет. Пуговицы-братья давно осыпались с парадной рубашки из красного шёлку, перетерев своей вознёй хлипкие нитки. Они лежали кучкой на дне шкафа и играли в старинную игру Го. Фишки понаделали из голов дохлой моли. Так они играли и играли, чувствуя, как со временем деградируют, пока в келье не раздался лёгкий хлопок. И тогда братья-пуговицы поняли, что Люй Ченг прозрел и отправился в Нирвану. Тогда они неторопясь поднялись с пола, отряхнули многолетнюю пыль с одежд и ломанулись следом.
Ведь Нирвана, она для всех.