Вместе с подъёмом я понимаю, что за ночь лучше мне не стало, и, отказавшись от завтрака, иду прямиком в санчасть.
- Тридцать восемь и шесть, - бормочет себе под нос Царёв, рассматривая ртутный термометр, возвращённый мной спустя минуту пребывания у меня под мышкой, - ну тут однозначно госпитализация. Плюс горло красное. Сейчас цефалексин выпьешь и иди в палату койку занимай. Я тебе с такой температурой пятьсот миллиграммов дам, пропотеешь хорошенько, - с этими словами он достаëт из стеклянного шкафа пластинку с таблетками и щёлкает пластиком, извлекая на свет желтую капсулу, - вот, выпей сейчас, и иди спать ложись.
Я набираю из-под крана пол стакана воды и закидываю в рот таблетку. Она тут же покрывается какими-то наростами и струпьями и проходит через горло грубым беспощадным наждаком.
Ввалившись в палату я бросаю что-то приветственное постояльцам, толком даже не рассмотрев их, и снопом падаю на кровать. Уже в положении лёжа я стягиваю штаны и мастерку и забираюсь под одеяло. Меня снова пробирает дрожь, но вскоре она начинает стихать, и на меня наваливается тяжёлый, закольцованный какой-то сон. Во сне я знаю что-то очень важное и лихое, но никак не могу запомнить. А потом опять знаю и снова забываю. И так по кругу.
Просыпаюсь я от того, что по лицу медленно, повторяя все его изгибы и микроморщинки высохшей от жара кожи, катится крупная холодная капля пота. Открыв глаза несколько секунд я пытаюсь вспомнить где нахожусь и что это за зелёная глухая стена передо мной. Воспоминания быстро возвращаются и сообщают, что я в санчасти. Вскоре я понимаю, что вся одежда, а вместе с ней и одеяло пропитаны моим потом. Сколько же я спал? Успел пропотеть и остыть. Всë вокруг мокрое и мерзкое. Я аккуратно выбираюсь из-под одеяла и стягиваю с себя потную липкую майку. Как же хочется есть...
- Здорова, Огурец! - слышу я из-за спины и оборачиваюсь на голос.
- Привет, пацаны, - киваю я, глядя на своих товарищей по несчастью. Палату со мной делят Кокора, Мартынюк и кто-то смутно знакомый, явно моего призыва, но из другой учебной роты.
- К тебе тут посетители приходили, - говорит Мартынюк, - ротный ваш Шкульков, Жандаров, Душенков и ещё пару человек, не помню как их. Постояли, посмотрели как ты спишь. Царёв сказал, что жить будешь, - смеётся он, - сказал, чтобы позже зашли.
- Понятно, - бодро отвечаю я, не в силах скрыть довольную улыбку. Все-таки приятно, когда о тебе беспокоятся. Тем временем майка, больше похожая теперь на мокрую половую тряпку, отправляется на батарею, а я старательно вытираю испарину с тела жëстким вафельным полотенцем.
- Пижаму в шкафу возьми, - подсказывает мне Кокора, и через пару минут я с удовольствием наряжаюсь в сухую и мягкую больничную одежду.
- Так чем заболел? - дождавшись пока я приведу себя в порядок спрашивает он.
- Ангина, по ходу, - отвечаю я, - горло, температура.
- У меня то же самое было, - подхватывает Мартынюк, - вирус, наверное, какой-то. Фигня, через пару дней пройдёт, я уже на выписку скоро.
- А ты, что? - спрашиваю я у Кокоры, - тоже с вирусом?
Он молча встаёт с койки и распахивает короткие полы больничного халата.
- Фу! Блядь! - морщусь я, - что за хрень? Спрячь!
Моему взору открывается разверзтый разрез в нижней части живота солдата. Кожа вокруг него багровая с лиловым оттенком, а по краям он грубо прихвачен несколькими швами из чёрных ниток. В распахнутую рану вставлена трубка, уходящая куда-то внутрь, в недра Кокоры, второй её конец вставлен в пакет из плотного полиэтилена, привязанный к бедру больного. Он злорадно улыбается и застёгивает пуговицы на халате.
- Аппендицит, - всë с той же ухмылкой комментирует он.
- А с каких это пор у нас так аппендицит вырезают? - удивляюсь я.
- Ай, - обречённо отмахивается Кокора, - тут целая история.
- Так мы, вроде, никуда и не спешим, - я достаю из шкафа чистое постельное и, стянув с кровати липкую простыню, устраиваюсь на потёртом полосатом матрасе, - рассказывай давай.
- Ну что рассказывать? - Кокора со вздохом вытягивается на койке, придерживая рукой разрезанный бок, - живот заболел, температура поднялась, я сюда. Тут Царёв три дня антибиотиками кормил, а мне только хуже становилось. Потом аппендицит лопнул. Дело вечером было, дежурный пока разобрался что к чему, я уже отходить стал,- на этом месте он кисло морщится, снова переживая неприятные воспоминания, - ну, меня на скорой в городскую, сразу на стол, ну и вот... - он накрывает ладонью выпирающий трубкой бок халата, - разрез швами прихватили, чтобы дальше не расходился и трубку вставили, гной до сих пор выходит.
- Да уж, фартануло, - качаю я головой, - а что, на комиссию с такой бедой не отправляют? Мог бы уже на дембель пойти.
- Да, мне предлагали, - кивает Кокора, - я сам отказался.
- А что так? Наркоз осложнения на мозг дал?
- Да не, - кисло улыбается он, - у меня просто батя мент, я тоже по ментовской линии хочу пойти, а там разница есть - будет в военнике написано «комиссован по здоровью», или «демобилизован».
- А-а-а... - понятливо киваю я, - ну тогда терпи, раз надо.
- Терплю, - вздыхает Кокора и снова криво улыбается.
Я перестилаю койку сухим постельным и заваливаюсь на бок, подперев голову рукой, засаженной в прохладное нутро между подушкой и наволочкой. Во всём теле блуждает покалывающая слабость, во рту пересохло, а дыхание пахнет чём-то незнакомым и плесневатым.
- А чем вы тут занимаетесь, вообще? - лениво, скорее, чтобы разбавить тишину, спрашиваю я у постояльцев.
- Вечером телик смотрим, - отвечает Мартынюк, - а так... - он пожимает плечами, - ничего особо не делаем, пиздим друг с другом.
- Понятно, - вздыхаю я и, откинувшись на спину, бессмысленно пялюсь в высокий серый потолок.
Через несколько минут дверь с негромким скрипом отворяется, и в палату входит полная медсестра.
- Та-а-ак, - деловито оглядывается она, - как тут новенький? Устроился уже смотрю?
- Устроился, - подтверждаю я.
- Ну и хорошо, - бормочет она и отворачивается к бланку, висящему на двери, - кто тут у нас сегодня дежурный? - спрашивает женщина и, всмотревшись в график, тут же отвечает на свой вопрос: Кокора, - она ловит взглядом распластавшегося на койке солдата и машет головой куда-то в сторону, - одевайся. За обедом пора.
Кокора с кряхтением встаёт с кровати и шаркает к шкафу, откуда выуживает бушлат и накидывает его на плечи. Затем неловко садится на стул и начинает натягивать туфли.
- А ему разве можно? - удивлённо спрашиваю я.
- Правила для всех одинаковые, - холодно отбивает мой вопрос медсестра, - уже на поправку идёт. Давай, Кокора, шевелись.
Спустя четверть часа Кокора возвращается с сумкой, в которой позвякивают столовые приборы. Его поклажа источает аромат рассольника, который, почему-то, перебивает своим запахом всë остальное. Лицо солдата покрыто крупными каплями пота, а на лице блуждает натужная резиновая улыбка.
- Ты ëбнутый? - спрашиваю я его, - тебе лежать надо. Ты что, послать их не можешь? У тебя же кишки наружу!
- Доктор сказал, - выдыхает он и обессиленно падает на койку, - нужно двигаться, чтобы гной выходил. Вот я и дежурю.
- Да уж, - криво улыбаюсь я, - методы передовые, ничего не скажешь.
- Военная медицина - самая лучшая в мире, - подхватывает Мартынюк, и мы, дружно засмеявшись, принимаемся разбирать сумку с обедом.
К вечеру коридоры санчасти пустеют и затихают. Все мы, постояльцы больничных палат, стягиваемся в ленинскую комнату, где нам разрешают, наконец, включить телевизор. Подборка фильмов в санчасти просто отвратительная: какие-то третьесортные фэнтези, дешёвые боевики и сериалы. Из всего небогатого разнообразия мы выбираем «Девятую роту» и вставляем диск в DVD. Фильм все уже смотрели не один раз, и вскоре мы начинаем скучать и негромко переговариваться.
- У меня батя в Афгане воевал, - комментирует сцену с приземлением транспортного самолёта Мартынюк, - так он говорил, что этот аэродром до деталей в фильме воссоздали, даже деревья возле взлëтки.
- А кем служил? - поднимает голову с вытянутой руки лениво расползшийся по столешнице Шкутов, пациент из соседней палаты.
- ВДВ, - с плохо скрываемой гордостью отвечает Мартынюк.
- Духов убивал? - азартно подхватывает Кокора.
- Наверное, - пожимает плечами собеседник, - не рассказывал про это.
- А что рассказывал? - не унимается Кокора.
- Да вообще про Афган не особо любит вспоминать. Сказал только, что самый большой страх в жизни испытал не на войне, а в прошлом году, когда мы в Москву ездили на заработки.
- А что там у вас такого случилось? - зажигается азартом слегка сонный уже Шкутов.
- Да работали в коттеджном посёлке. Ну, шумели там, понятно, перфоратор, бензорез... Ну и припëрся сосед, морда во! - разводит руки рассказчик на добрые полметра, - цепь золотая с палец, печатки на пальцах, ну и говорит: «вам две минуты, и в посёлке тишина». Ему ответили, чтобы шёл, куда собирался, будний день, рабочее время, какие вопросы? А он пистолет достаёт и мне прямо в лоб упирает (я как раз возле калитки работал). Ну тут все на очко присели, тишина сразу, а батя мой медленно подходит и руку вот так вот поднимает, - Мартынюк аккуратно черпает воздух левой рукой и двумя пальцами перехватывает невидимый пистолет, - и ствол отводит от моей головы, а потом... - Тут он улыбается и уточняет: - а чтоб вы понимали, батя мой метра на полтора меня выше и кулак как голова у Кокоры, даже больше, наверное, - тут я невольно окидываю взглядом двухметровую фигуру солдата и силюсь представить его отца. Какой-то суворовский чудо-богатырь получается. Он так и выплывает у меня в сознании - в кольчуге и с палицей, - короче, - продолжает Мартынюк, - он с правой как переебал ему... Ну тот и опал, как озимые. Так вот, батя потом сказал, что пока шёл к нам, у него вся жизнь перед глазами пролетела, так страшно никогда ещё не было, даже в Афгане.
- А что с мужиком? - спустя небольшой, наполненной многозначительной тишиной паузы спрашивает Кокора.
- Да ничего, - отмахивается Мартынюк, - по щам отхлестали, водой сбрызнули - очухался.
- А пистолет?
- Да он газовым оказался, батя себе забрал.
- А потом? - хитро прищурился Кокора.
- Что «потом»?
- Ну... - Кокора хитро улыбается и окидывает нас заговорщическим взглядом, - он же крутым был, он что, так просто ушёл и всë?
- Ну да! - возмущенно разводит руками Мартынюк, - ушёл и всë, больше не появлялся. А что он ментов что ли вызывать будет?
- Ну а братков там, не знаю, мафию не подтянул?
- Блядь, Кокора, ты сериалов, что ли, пересмотрел? Я тебе сам сейчас переебу и кишки из дырки вытяну! Тебе расскажи, так ещё и докажи!
- Не, а я верю, - Шкутов подпирает ладошкой голову и снова оплывает на столешнице, - я сам на гражданке кого только не повидал. Я авторитета местного возил по городу в Бобруйске, так эти... - Он ловит в воздухе пальцами подходящие слова, приправляя процесс игрой мимических мышц и, наконец, выдаёт: - крутавэлы. Они пока со стволом, так крутые, а так... - Шкутов обречённо машет рукой, - лохи печальные.
- Ой, кого ты там возил? - раздаëтся насмешливое с заднего ряда, - пиздабол.
- Чего? - тонко возмущается солдат, отчаянно искривляя мгновенно прорезавшие лоб морщины,- это отца моего друг был. Он ночной клуб держал, самый крутой в городе! Там дресс-код, вся хуйня! А я туда с чёрного хода в шортах оранжевых и маечке. Сижу такой, на девок смотрю. А там такие, знаете... - Шкутов похотливо улыбается и прижимает к груди два воображаемых баскетбольных мяча, - танцуют и смотрят на меня, понятно, что не просто пассажир. Короче, - он ещё больше расплывается на стуле, - я их троих целую ночь тогда жарил. Они потом, правда, узнали, что я просто студент, но нормально, не обиделись. Мы потом с ними ещё пару раз пересекались, ну, вы понимаете, - рассказчик играет бровями и обнажает два ряда редких мелких зубов, - чисто на ночь.
- Ну чего? - задумчиво басит Мартынюк, - звучит как правда, я поверил.
- Да все поверили, - согласно киваю я, - вообще правдоподобно.
Ленинка тихо гудит ленивым смехом, а Шкутов недовольно стреляет глазами по сторонам.
- Ты со своими историями лучше кабину завали и дай кино посмотреть, - снова звучит уже знакомый голос с галëрки.
- Ай, ну вас... - раздосадовано машет рукой Шкутов и вновь оплывает на столешнице.
- Что, кино смотрите? - вкрадчиво доносится из проëма двери, и все оборачиваются на тусклую фигуру Царëва, застывшую на пороге.
- Встать! - командным тоном громыхает всë тот же голос с заднего ряда.
- Да сидите вы, - отмахивается начмед, после чего окидывает аудиторию разбавленным стëклышками круглых очков взглядом и безошибочно находит свою цель, - о! - восклицает он, водрузив кверху длинный тонкий палец, - Гурченко! Пойдём со мной!
Я встаю и со вздохом выхожу из ленинки. Мы шагаем по длинному пустому коридору, наполняя его тишину шарканьем обуви и едва уловимым шелестом одежды.
- А я только сейчас сообразил! - с ликованием произносит Царёв и картинно бьёт себя ладошкой по лбу, - вот сейчас, на дежурстве. Сижу такой и вдруг понимаю: так это же ко мне ты в санчасть угодил - компьютерных дел мастер! - он выуживает из широкого кармана накинутого поверх камуфляжа халата ключ и отпирает дверь, - заходи давай! А у меня как раз завал. Мы же сейчас компьютеризацию затеяли, - врач тут же щурится и с сомнением качает ладонью, - ну, как мы? - усмехается он, - сверху спустили. Но, сам понимаешь, выполнять надо. А у нас... - Он лукаво склоняет голову, - не то, чтобы никто не умеет, всем просто до лампочки. Ну вот кого я посажу? Да за бесплатно? А тут целую картотеку оцифровать нужно. И тут ты! - он широко улыбается и дружелюбно разводит руками, - ну так как? - бодро кивает врач, - поможешь?
- А куда я денусь? - печально улыбаюсь я, - помогу, конечно.
- Вот и заебись! - бодро кивает в ответ Царёв и одним касанием запускает в работу вмиг засвистевший системный блок больничного компьютера, - я сейчас, - хлопотно частит он и вываливает на стол кипы медицинских карт, - там программа уже установлена, тебе только заполнить. Понимаю, работа нудная и скучная, но! - бодро восклицает врач и энергично выдвигает ящик стола, - у меня для тебя кое-что есть! Классическую литературу любишь? - широко улыбается он, тряся зажатым в ладони компакт-диском.
- Смотря какую, - пожимаю плечами я.
- Тебе понравится, - Царёв кладёт диск на выехавшую платформу и лёгким толчком отправляет его вглубь CD-рома, - недавно купил, - азартно потирает он ладони, - всë ждал момента, чтобы в тишине послушать. Ну всë, - полушёпотом произносит начмед, - ты работай, а я здесь, на диванчике, - он суетливо сбрасывает с себя халат, бросает в изголовье дивана маленькую подушку и, скрипнув старыми пружинами, заваливается на спину, закинув руки за голову. Тем временем на мониторе поверх таблицы с медицинскими данными появляется меню дисковода с предложением воспроизвести содержимое диска. Я щёлкаю клавишу «ОК», и из динамиков раздаëтся лёгкая музыка вперемешку с птичьим щебетом, а потом глубокий поставленный голос начинает читать: «Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина. Первый из них, одетый в летнюю серенькую пару, был маленького роста, упитан, лыс, свою приличную шляпу пирожком нес в руке, а на хорошо выбритом лице его помещались сверхъестественных размеров очки в черной роговой оправе. Второй - плечистый, рыжеватый, вихрастый молодой человек в заломленной на затылок клетчатой кепке - был в ковбойке, жеваных белых брюках и в черных тапочках...»
- Ну-у-у... - тихонько, боясь заглушить аудиоспектакль, тяну я, - с таким сопровождением можно и целую ночь работать.
- А я тебе про что, - так же негромко бормочет Царёв, и больше мы не роняем ни звука.
Около часа ночи врач, убаюканный волшебным повествованием, начинает посапывать, а потом резко дëргается и, встрепенувшись, садится на диване.
- Блин, - встряхивает он головой, - рубанулся, кажись. Сколько там уже? О! Второй час уже! Ладно, хорош на сегодня, иди спать ложись, я тоже, пожалуй... - Царёв протяжно и заразительно зевает, растворяя окончание фразы в тягучем глухонемом бормотании, - книгу останови, - бросает он, наконец отзевавшись, и поворачивается на бок. Я останавливаю проигрыватель и выключаю компьютер. Дошагав по тёмному пустому коридору до палаты я осторожно отворяю дверь. Всë тщетно! Она всë равно тонко и пронзительно, по-старушечьи как-то, стонет несмазанными петлями. Но мои соседи на удивление ещё не спят, палату наполняет яростный сдавленный шёпот Мартынюка:
- Я тебе говорю - рысь это она!
- Ну как же она? - так же тихо отвечает ему Кокора, - конь - он, лось - он и рысь, получается, тоже он.
- Бля-я-я... - закатив глаза к потолку стонет Мартынюк, - какой ты трудный... О! Витëк! - с воодушевлением замечает он моë появление, - ты же с высшим образованием, скажи этому балбесу, какого рода рысь?
- Ага, - скрещивает руки на груди Кокора, - скажи-скажи.
- Женского, конечно! - недоумевая отвечаю я.
- Понятно, ебанатор? - усмехается Мартынюк.
- А что вам рысь сделала в час ночи?
- Да я тут рассказывал, - отмахивается Мартынюк, - как мы на сборы в тридцать двойку ездили...
- На настоящий спецназ посмотреть, - с гаденькой улыбочкой вставляет Кокора.
- Слышь, - повышает голос рассказчик, - я тебе сейчас переебу и не посмотрю, что ты инвалид!
Кокора тут же сникает и, шумно выдохнув, погружается в молчание.
- Так вот, - продолжает солдат, - ездили мы, значит, в тридцать двойку в Минск, ну и повели нас на экскурсию по части. А у них же символ оскаленная рысь... ОскаленнАЯ! - выделив окончание ударением повторяет Мартынюк, повернувшись к соседу по койке, - вот... Рысь, значит... Ну и идём мы, смотрим по сторонам, а у них возле плаца в большой клетке эта самая рысь и сидит. Вблизи страшный зверь, конечно... - восхищённо заканчивает он свой рассказ.
- Да-а-а... - мечтательно тянет уже забывший про ссору Кокора, - рысь это круто! А у нас вот одни белки прыгают.
- Так, вообще-то, белки - это и есть маленькие рыси, - авторитетно замечаю я, - просто не выросли ещё.
- В смысле!? - тут же округляет глаза Кокора, - да ну на фиг!
- Да я серьёзно тебе говорю! Ты сам посмотри: уши с кисточками, по деревьям лазят, когти, зубы, всë одинаковое. Белки вырастают в рысей, ты что не знал?
- Если честно, то нет, - оторопело хмурится он, - а как... Подожди! - он мотает головой, - ну хорошо! Ну вот выросла белка в рысь, и что? Она, получается и напасть может?
- Ну, может, конечно, - пожимаю я плечами, - но за ними же наши кинологи следят. Если видят, что уже белка подросла - её в клетку забирают, а потом, когда уже в рысь превратится, продают по зоопаркам, циркам, зверинцам всяким.
- Да-а-а... - Кокора задумчиво начинает скрести нахмурившийся лоб, натужно вмещая новую информацию себе в память, а потом произносит: - век живи - век учись.
Сквозь густой сумрак ночной палаты я улавливаю вибрации воздуха, исходящие от сотрясающегося в приступе немого смеха Мартынюка. Вскоре он не выдерживает, и стены комнаты содрогаются от раскатов гомерического хохота. Я тоже даю волю эмоциям и подхватываю его веселье.
Через минуту дверь тихонько отворяется, и мы тут же стихаем.
- Пацаны, вы не спите? - раздаётся из проёма голос Шкутова. Он окидывает взглядом наши силуэты, полусидящие на койках и воровато проскальзывает в помещение, - пацаны, у кого презик есть? - заговорщически шепчет он, - я отдам.
- Вообще-то, у всех есть, - отвечаю я и демонстративно хлопаю себя по правому плечу, на котором на мастерке находится специальный кармашек для хозпакета - двух сшитых пластинок, вырезанных из пластиковой бутылки, в которых всегда наличествуют нитки, иголки и презерватив, - а у тебе что, нету?
- Кончился, наверно, - усмехается Мартынюк, - после рассказа про трёх тëлок в клубе сразу же в туалете и использовал.
- Да не, - беззлобно и как-то кичливо отмахивается Шкутов, - меня на Минск в госпиталь отправляют на обследование, поезд завтра вечером. А сопровождать меня едет Наташа, - переходит он на какое-то мурлыканье и энергично играет светлыми куцыми бровями, - понимаете?
- Кандицкая, что ли, медсестра? - надменно интересуется Мартынюк.
- Ну да, - Шкутов хвастливо выпячивает грудь, - ночь вдвоём в купе. Вы же в курсе, что её раньше вообще драл кто хотел? Так что одного будет мало.
- Ой, бля, Шкутов, - устало вздыхает Мартынюк, - иди лучше спать, а то в нашей палате из-за тебя концентрация дебилов зашкаливать начала.
- Ладно, - отмахивается тот, - пойду ещё у кого спрошу.
- Давайте спать, - сонно произносит Кокора, когда дверь за самопровозглашённым Дон-Жуаном закрывается, - завтра один хрен в семь поднимут.
Далее следует недолгий скрип пружин, копошение и шорох одеял, и в палате наконец наступает тишина, вскоре наполнившаяся тихим мерным сопением.
Утром, вместо привычного «рота! Подъём!» нас будит сонное бормотание Царёва, который сквозь рвущуюся наружу зевоту, отчаянно растирая глаза ладонями, бросает нам что-то про утренний замер температуры и тут же отправляется в следующую палату. Через несколько минут мы уже сидим под кабинетом, оккупировав жесткие дерматиновые кушетки, выставленные вдоль стен коридора. Царёв вызывает пациентов сразу по трое и выдаёт термометры, внимательно наблюдая за процессом измерения температуры. Ведь главное правило офицера - солдату доверять нельзя никогда, и неизвестно, что опаснее - хитрость больного, или непроходимая закоренелая тупость. Наша троица заходит первая. Вскоре в кабинет быстрым семенящим шагом заскакивает сменщик начмеда старшина Пухов и такими же дëргаными птичьими движениями накидывает на себя выуженный из шкафа белый халат.
- Опаздываешь, - не отрывая взгляда от пациентов недовольно ворчит Царёв.
- Виноват, товарищ майор, - частит запыхавшийся фельдшер, - троллейбус сломался, пришлось следующего ждать.
- Ладно, на первый раз прощаю... Кокора что там у тебя? - тут же реагирует врач на попытку солдата поправить сидящий подмышкой ртутный градусник, - давай сюда, набежало уже, - Кокора виновато протягивает Царёву термометр, и тот скептически хмыкает: - м-да... С утра уже тридцать восемь... Угу... Слушай, Максим, - обращается он к старшине, - давай Кокору сегодня тоже в городскую, пусть понаблюдают.
- Как скажете, товарищ майор, - кивает в ответ фельдшер.
- Так всë! - бодро хлопает ладонями по столу начмед, - я своë отбарабанил, дальше без меня, я домой - отсыпаться. Заступай!
Он устало вешает халат на вешалку и прячет одежду в шкаф, после чего проверяет содержимое кожаной папки, раскинувшейся на кушетке рядом, охлопывает себя по карманам и, бросив на прощание: «Всем до свидания, выздоравливайте!» вмиг взбодрившейся походкой дефилирует по длинному коридору навстречу выходному после очередного дежурства.
- Та-а-ак... - задумчиво тянет Пухов, склонившись над журналом учёта, - Мартынюк - тридцать шесть и две, Гурченко тридцать - шесть и три, Кокора - тридцать восемь. Ну, Мартынюк на выписку сегодня, Кокора, поедешь в городскую. Вы оба свободны, Гурченко, задержись.
Мои товарищи по несчастью, переглянувшись, встают и выходят за дверь. Фельдшер молча провожает их взглядом, вращая в пальцах ручку, а после того, как дверь захлопывается, наклоняется чуть вперёд и заговорщически произносит:
- Слушай, Гурченко, тема такая есть: у нас в части, вроде как, эпидемия нарисовалась, ну и мы сегодня отправляем восемь человек в инфекционку городскую. Не желаешь скататься? Протащишься недельку на больничке. Там не армия - я скажу, что утром тридцать девять было, никто проверять не будет.
- Ну, я только за, - усмехаюсь я, - но я так понимаю, что это не за просто так?
- Сечёшь фишку! - уверенно тычет он указательным пальцем в мою сторону, - мне нужно будет десять копий с диска одного сделать, ну и значок на китель в личное дело дорисовать. Понятное дело - мимо кассы, чтоб Герасимчук не узнал.
- Пффф, - надменно фыркаю я в ответ и откидываюсь на спинку стула, - да вообще не вопрос!
- Ну вот и договорились, - расплывается в улыбке Пухов, - собирай вещи, в десять выезд.
Уже через пару часов мы с Кокорой и ещё восемью солдатами втискиваемся в тесный салон буханки.
- Привет, Жук, - хлопаю я водителя по плечу, семеня по салону, пригнувшись в три погибели.
- О! – восклицает он, - Огурец! А ты куда? Тащиться поедешь?
- А хули? Увы… - отвечаю я и падаю на жёсткое боковое сиденье.
- Мы в роте думали, что ты уже издох! – со смехом выдаёт Жуковец.
- Не дождëтесь! – улыбаюсь я в ответ.
Когда все десять пациентов оказываются в буханке, на переднее сиденье запрыгивает Пухов, и Жуковец, пару раз рыкнув двигателем, мягко трогает УАЗ с места.
Оказавшись в городской больнице, мы словно попадаем в другой мир, будто перепрыгиваем через какую-то ступень цивилизации. Здесь как в старом анекдоте - приличным джентльменам принято верить на слово. И нам верят. Уже после обеда к нам в палату с обходом заходит врач и просто выслушивает наши жалобы. Не щурится недоверчиво с ироничной улыбкой и не спрашивает с ухмылкой – какой призыв.
- Так, - деловито поправляет он очки, осмотрев моë горло, - ну тут гнойная ангина, но уже гнойники прорвали, на поправку идëшь. Горло сильно болит?
- Уже меньше, сразу вообще не глотнуть было.
- Полоскание тебе назначу, - доктор делает пометку в журнале обхода и, не отрываясь от записи, продолжает: - а что с кашлем, говоришь, у тебя?
- В основном по утрам. Сильный до тошноты. Днëм почти нету. В санчасти сказали, что аллергия, хотя раньше никогда не было.
- Поднимай майку, поворачивайся, - врач снимает с шеи стетоскоп и долго меня слушает, постоянно переставляя головку прибора с места на место. После спины так же долго слушает грудь, после чего со вздохом выдëргивает из ушей оливы и спрашивает: - а кто слушал?
- Царëв.
- Ну понятно, - задумчиво произносит он и молча что-то пишет в журнал, - трахеит у тебя, - после молчаливой паузы доктор откладывает ручку и с лёгкой улыбкой смотрит на меня, - когда трахея застужена, она практически не прослушивается, а лёгкие при этом чистые. Так что неопытный врач может и не определить. Ну ничего, это мы тебе тоже вылечим. Я тебе уколы назначил два раза в день. Должно помочь. Так, теперь давай по твоей невралгии: что там у тебя, говоришь?
- Воспаление тройничного нерва.
- Тоже Царёв диагностировал?
- Угу, - мычу я в ответ, а врач снова неуловимо улыбается.
- Ну давай проверим, - бормочет он себе под нос и извлекает на свет маленький молоточек с резиновым бойком, - садись прямо, вот так, нога за ногу, - далее следует серия ударов молотком по коленям, локтям, запястьям, я провожаю взглядом инструмент, движущийся перед моим лицом вверх и вниз, влево и вправо, - ну что? – с притворной печалью выдыхает доктор, - в принципе, что и следовало ожидать: никакой невралгии у тебя нет.
- Ну я же вас не обманываю, - с обидой в голосе возмущаюсь я.
- А я ничего такого и не утверждаю, - врач, точно собираясь сдаться в плен, поднимает вверх открытые ладони, - просто нужно искать другую причину. Для начала сходишь на рентген – пазухи тебе проверим, может гайморит какой. Я запрос дам – думаю сегодня смогут тебя принять в течение дня. На этом, надеюсь всë?
- Угу, - киваю я, сбитый с толку новой информацией, - вроде бы как.
- Ну и хорошо, - доктор поворачивается на стуле к соседней койке, - кто у нас тут? Ко-ко-ра, - разбивает он фамилию пациента на слога, - на что жалуемся?
Далее следует бесконечная история истерзанного Кокоры, которую я слушаю уже вполуха. После ухода врача мы бесполезно растягиваемся на кроватях и приступаем к самому рациональному времяпрепровождению во время службы – мы просто лежим. Кроме меня и Кокоры в палате находится Бартош – молодой из моей роты, пацан лет десяти – одиннадцати и какой-то тип, постоянно сидящий в ноутбуке. Как бы здорово не было лежать, когда служба идёт, всё же, вскоре становится скучно. На ноутбуке Типа громко идёт какой-то боевик, и мы начинаем с интересом заглядывать в бликующий на солнце монитор. Заметив интерес с нашей стороны Тип поворачивается в полоборота, скрывая от нас экран, и немного наклоняет его так, чтобы уж точно нельзя было ничего подсмотреть.
- Чëрт галимый! – громко определяю я жизненное кредо Типа. Тот слегка дёргает головой, но обернуться всё же не решается, - малой! – обращаюсь я к пацану, - тебя как зовут?
- Саша, - зардевшись отвечает он.
- Будешь Вадим, - напустив на себя образ мафиози хрипло произносит Кокора.
- Ладно, - опускает глаза пацан.
- Да не слушай ты этого балбеса! – я демонстративно хлопаю Кокору ладошкой по лбу, - а тебя с чем положили?
- Ларингит, - отвечает мальчик, - мама дома с младшим братом, папа на работе, поэтому один лежу.
- Ну ты молодец! – одобряюще киваю я, - в армию пойдёшь?
- Пойду, - неуверенно отвечает он.
- Не иди, - вздыхаю я и заваливаюсь на подушку, - нечего там делать.
Несколько минут разглядываю потолок. Здесь он белый, без трещин и раковин, негде даже поискать очертания драконов, или скрытые узоры. Окно открыто на проветривание, и лёгкий, едва уловимый ветерок слабо играет среди постукивающих друг о друга жалюзи. Сквозь рябь висящих полосок замечаю на подоконнике какую-то книгу.
- Эрих Мария Ремарк, - читаю я вслух название, взяв книгу в руки, - жизнь взаймы, или у бога любимчиков нет. А чья она? – бросаю взгляд на Типа с ноутбуком, но тут же отмахиваюсь от него, - ничья, получается? Ну и отлично! Будет чем заняться! – я ставлю подушку повыше и устраиваюсь поудобнее в предвкушении интересного чтения. Время начинает разгоняться и вскоре я вместе с книгой, словно в космической капсуле, изолированный от внешнего мира, уверенно прошиваю расстояние до дембеля на крейсерской скорости.
- Гурченко кто? – вырывает меня из атмосферы повествования женский голос. В дверях стоит полная медсестра и пронзительным взглядом сканирует постояльцев нашей палаты, словно пытаясь по внешним признакам распознать владельца фамилии.
- Я, - коротко поднимаю ладонь и вопрошающе смотрю на женщину.
- Родственник, что ли? – криво ухмыляется она.
- Чей? – с непроницаемым выражением лица парирую я так надоевший мне вопрос.
- Ну Людмилы Гурченко! – округлив глаза с претензией восклицает медсестра.
- А-а-а… - понимающе киваю я, - вы про это… Так я её брат.
- На рентген пошли, брат! – женщина недовольно сжимает губы в тонкую полоску и кивком головы зовёт следовать за собой.
Пройдя через сеть коридоров мы покидаем инфекционное отделение и оказываемся перед серой металлической дверью с эмблемой, предостерегающей о радиации, наклеенной по её центру.
- Иди, я тут подожду, - медсестра садится на кушетку возле кабинета и запускает руку в просторный боковой карман, - вот, держи, маску надень, из инфекционки всë таки.
Натягиваю на лицо маску и стучу по металлу двери.
- Да заходи уже, - нетерпеливо подгоняет медсестра, - ждут уже тебя!
В просторном помещении за дверью оказывается безлюдно, и только большой рентген-аппарат и длинная то ли скамья, то ли стол, обитый чем то мягким и обтянутый плёнкой занимает половину всего пространства.
- Фамилия, - доносится из-за маленького окошка старческий голос.
- Гурченко.
- Знаменитая фамилия, - пожилая врачиха за окошком улыбается и делает запись в журнал, - не родственник? – хитро щуриться она.
- Бабушка двоюродная, - выуживаю я один из заготовленных ответов, на что женщина одобрительно крякает, после чего встаёт из-за стола и выходит ко мне.
- Всë из карманов, - командует она, - телефоны, часы, крестик, вот сюда становись, - затем подводит меня к какой-то подвижной ширме и вручает тяжеленный свинцовый жилет, - надевай так, чтобы писюн закрыт был!
После последней фразы я невольно хрюкаю от смеха, расползаясь непрошенной улыбкой под медицинской маской.
- Ничего смешного, - строго отсекает женщина, - тебе ещё детей делать! Нас и так Чернобыль… - Она взмахивает рукой в неопределённом жесте, - знаешь такое: запорожец не машина, гомельчанин не мужчина? Сам-то откуда?
- Жлобинский район, - сдерживая улыбку, так и норовящую растянуть маску, отвечаю я.
- А, так ты тоже из наших, - тонко тянет она, поправляя на мне свинцовый макинтош.
- У нас деревня чистая, - возражаю я.
- Ага-ага, - согласно кивает врач, - знаем мы, как это было. На лапу администрация дала – нате, зона заражённая. В навозе где-нибудь замеряют – есть превышение дозы, а не дадут, так вот вам и чистая. Я тебе так скажу – нет на Беларуси чистых мест, всë засрали…
- Угу, - мычу я в ответ, уже вконец избавившись от веселья, - куда становиться, говорите.
- Нормально так, - оглядывает меня она, - стой, не двигайся.
Врач уходит в свою отделённую узким стеклом коморку и колдует над пультом. В аппарате что-то жужжит и щёлкает, и через десяток секунд из-за стекла звучит глухая команда одеваться.
Далее следует обратный путь сквозь коридоры и переходы в компании молчаливой медсестры, тучно переваливающей передо мной свой необъятный зад. И, едва зайдя в палату, под возглас Кокоры: «Один! Чужой под ротой!», я подвергаюсь нападению Малого. Он, бросившись мне наперерез, начинает выписывать картинные па ногами и руками, вытесняя меня за дверь.
- Свои, свои! – сквозь навалившийся смех выдавливаю я. Малой тут же успокаивается и, картинно тряхнув плечами, возвращается в койку. Кокора и Бартош, тем временем, содрогаются от смеха, наблюдая за разыгравшейся сценой. Тип с ноутбуком недовольно стреляет на нас глазами и упирается в экран. Замечаю, что теперь в ушах его торчат наушники. И только сейчас я понимаю, какой же он старый. Ему уже добрых сорок, а может и пятьдесят, да кто их стариков разберёт.
- Вы что, малого по дедовщине затянули? – усмехаюсь я.
- Ага, - довольно щерится Кокора, - скажи, прикольно?
- Прикольно, - соглашаюсь с горестным вздохом, - а теперь подумай – вот вернётся он домой, расскажет родителям про прикольного солдатика в палате, который его духом назначил, а они возьми, да и в часть позвони. И прикольный солдатик Кокора уедет дослуживать на дисбат. Действительно прикольно получится.
Улыбка на лице Кокоры начинает стремительно сползать, линять и бледнеть, точно у ослика Иа в мультфильме, глаза округляются, и в них начинает подрагивать неподдельный ужас.
- Саша… - дрожащим голосом вкрадчиво произносит он, - ты это… Всë, что я тебе говорил… Это шутка всë, так не надо…
- Бля-я-я, Кокора, - издаю я жалобный стон, накрыв лицо ладошкой, - как ты до девятнадцати лет сумел дожить? Ну что ж ты доверчивый такой? Ну какой дисбат, что у тебя в голове?
- В смысле?! – на лице его застывает мучительный процесс поставленной на паузу мысли.
- Да ну тебя, трудный, - отмахиваюсь я, - где моя книга? Я лучше почитаю.
За остаток дня я получаю целых два укола и несколько таблеток, а к вечеру наваливается усталость и тяжелая свинцовая слабость. Отбой никто не объявляет, но сон наваливается ватной периной сам, без приглашения, и я проваливаюсь в него без остатка, сразу и до утра. В шесть нас поднимают и заспанных ведут в процедурную, где снова ставят уколы. Вот только дальше нет зарядки, построения и похода в столовую, дальше можно продолжать спать. И мы спим. Спим долго, до мятной ломоты и тупого, млеющего окоченения. Я наконец открываю слипшиеся глаза и сладко тянусь во весь рост, и в груди вдруг что-то хрипло стонет, рвётся наружу рыхлыми, разваливающимися хлопьями. Что-то новенькое! Я осторожно кашляю и… О чудо! Вместо утробного рыка из меня весенним громом раздаëтся раскатистый влажный кашель. Я откашлялся! Впервые за пару месяцев! А что, так можно было? Я глубоко вдыхаю, и внутри что-то радостно булькает и посвистывает. Вновь кашляю, громко и задорно. Кокора от этого просыпается и отворачивается к стенке.
- Кокора! – трясу я соседа за плечо, - Кокора! Меня вылечили!
- Бля-я-я… - жалобно стонет он и хватается за бок, - не тряси.
Настроение тут же взмывает ввысь, становится легко и бодро. Как же мало нужно человеку для счастья! А ведь об этом и пишет Ремарк в своей книге: кому-то для счастья нужна опасность и риск, а кому-то нужно просто возможность прожить лишний день.
- Вы завтрак проспали, - оповещает сидящий на кровати Бартош, - я в холодильник поставил, там, в коридоре.
А аппетит и вправду волчий. Холодная запеканка заходит на ура. Кусок Кокоры, отливающий румяными корками, призывно поворачивается ко мне сочным боком и я, печально распрощавшись с собственной совестью, съедаю и его. Затем помогаю Малому вырезать из картона медаль и расписываю её надписями. Посреди я вывожу большую единицу, а по окружности вмещаю надпись «быстрый и ловкий». Под единицей красным фломастером пишу почётное звание «золотая пятка». Пацан остаётся жутко доволен и торжественно вешает медаль на шею.
- Ух ты, медаль какая у тебя, - усмехается лечащий врач, явившийся к нам с дежурным обходом, - кто вручил?
- Дедушки, - с улыбкой отвечает Саша.
- Не дедушки, а дедушка! – возмущаюсь я, отложив книгу, - я тут один такой, вообще-то!
- А друзья твои кто? – прищурившись, наклоняет голову врач.
- Кокора – черпак, а Бартош… Бартош даже не черпак ещё, - отвечаю я, постеснявшись слова «дух», как чего-то оскорбительного, хотя это просто этап службы.
- Ну, значит с тебя, дедушка, и начнём, - доктор разворачивает стул в мою сторону и усаживается, развернув перед собой папку, - как самочувствие?
- Откашливаться начал, - хвастаю в ответ.
- Вот видишь! Как говорится, постановка правильного диагноза – половина успеха! А теперь по твоему рентгену, - он поднимает на просвет чёрно-белый снимок и пальцем обводит нужные места, - как видишь, пазухи у тебя чистые, что лобные, что носовые. Так что, будем копать дальше. Как, говоришь, болит у тебя?
После моего подробного пересказа он озадаченно морщится и трëт переносицу.
- Так может зуб? – наконец находится с вариантом доктор.
- Не, не зуб, проверяли в первую очередь.
- А где проверяли? – внезапно его лицо озаряется близкой разгадкой, - в части?
- Угу, - мрачно мычу я, уже понимая, куда он клонит.
- Понятно! Значит сегодня до стоматологического корпуса прогуляешься. Думаю, скоро мы этот ребус расколем.
Через пару часов я, накинув бушлат поверх больничного халата, иду через квадратный двор в сопровождении всë той же медсестры.
- А вы не знаете, с чем наш пятый, ну, этот, который с ноутбуком, лежит, - спрашиваю я.
- Рожа у него, - бросает через плечо моя провожатая.
- Рожа? – усмехаюсь от странного диагноза, - это что ещё за болезнь?
- Болезнь как болезнь, - пожимает она пухлыми плечами, - инфекционное поражение кожи.
- Понятно, - согласно киваю я, вот и прозвище для Типа образовалось.
После осмотра стоматолога меня снова отправляют на рентген. Да так никакого Чернобыля не нужно! Сейчас облучат с ног до головы так, что светиться в темноте начну. Снова накидываю свинцовый халат, а в рот мне вставляют какую-то пластинку, которую я должен ещё и удерживать пальцами.
- О-хо-хо… - покачивая головой тянет стоматолог, рассматривая готовый снимок, - а давно зуб болит?
- Да месяца три, наверное.
- И как же ты, бедный, столько терпел? – в глазах женщины появляется какое-то материнское тепло и сострадание, - у тебя же пульпит!
- Не знаю, - растерянно пожимаю плечами, - как-то терпел. Мне таблетки сначала давали, темпалгин, а потом лазером грели.
- Ну правильно! – в бессилии всплëскивает она руками, - они тебе острый пульпит обычным обезболом лечили, очень оригинально! Но лазером они нерв, конечно, хорошенько прибили, он мёртвый почти у тебя. Так что, даже лекарство не нужно закладывать. Сейчас, уколем тебя и за один раз и нерв удалим и запломбируем, будешь как новый! Ну что, - горестно вздыхает врач, - открывай рот, что ли.
Следующие несколько часов, а на деле не более пятнадцати минут, я провожу с зажмуренными глазами, слушая назойливый писк сверла бормашины и вдыхая странную взвесь из стëртой в пыль эмали, испарившейся воды и чего-то химического, затем мне прямо в челюсть впиваются какие-то то ли пружинки, то ли крючки, проникают так глубоко, что, кажется, вот-вот до мозга достанут. Но, в отличие от перманентной боли, сопровождающей меня последние месяцы, это совсем небольшая плата, и я её плачу, смиренно и терпеливо. И вскоре всë заканчивается. Я плюю в кювету кровавой ватой, вытираю липкие, тягучие слюни и выдыхаю.
- Вот и всë, - деловито, заворачивая инструменты в упаковочную бумагу, произносит моя спасительница, - два часа ничего не есть, можешь быть свободен! Не болей!
И снова меня посещает мгновенная мысль: «а что, так можно было?!» Столько мучений, а нужно было всего-то… М-да, военная медицина воистину лучшая! Слава Царёву, чудо-диагносту!
С этого момента здоровье моё неуклонно начинает крепнуть – горло потихоньку приходит в порядок, зуб больше не беспокоит, а застуженная трахея выплёвывает из себя растаявшие клочки болезни, доставляя мне удовольствие влажным клокочущим кашлем. Больничные будни текут плавно и размеренно, и через десять дней я довольный, порозовевший и обросший двухнедельной щетиной уезжаю на знакомой буханке продолжать свой путь к дембелю обратно в часть.
- Ну что, вылячыли? – вечно жующий что-то Велигаев, дежурящий сегодня по роте, усаживается рядом со мной на тумбочку, пока я разбираю вещи.
- Вылечили, - киваю в ответ.
- А что у тябе было?
- Ангина.
- Так а что з ëй?
- В смысле «что з ëй»? Ангина была, говорю, что с ней может быть ещё? – усмехаюсь я.
- Бля, ну ты трудный! – вскипает Велигаев, - яна балела у тябе, или что?
Смотрю в его маленькие, узко поставленные глазки и понимаю, что зачатки интеллекта в них рассмотреть невозможно и проще просто согласиться.
- Да, болела, - киваю я.
- Ну дык так сразу и говори, а то ангина – ангина, - он лениво слазит с тумбочки и вразвалку уходит к посту дневального, - панабираюць по объявлениям… - так, чтобы я слышал, бубнит он на ходу.
Я улыбаюсь ему вслед и, вздохнув, продолжаю раскладывать по полкам свои принадлежности. Сейчас мне настроение испортить трудно. Как писал классик: «счастье, оно как здоровье – пока оно на лицо, его не замечаешь». Иногда нужно хорошенько переболеть, чтобы ощутить, какое это счастье – быть здоровым!