- А я, шчыра кажучы, лiчу, што ўсе праблемы ў жыццi ад недатраху, - произносит проститутка и картинно упирается кулачком в пояс, кокетливо отставив в сторону обтянутую крупной сеткой чулка стройную ногу.
Мы сконфуженно и сдавленно смеёмся, жадно наблюдая за девушкой со второго этажа галерки. Актриса грациозно дефилирует вдоль края сцены, демонстрируя залу театра стройные ноги на тонких шпильках.
- Блин, вы как хотите, - шепчет Жан, - а я разуваюсь.
Он сгибается в кресле и дёргает концы шнурков, туго затянутых в петлях берцев, после чего с кряхтением сдëргивает их с ног. В нос тут же ударяет острым запахом упревших за день носков.
- Ух! – непроизвольно дёргаюсь я в кресле и закрываю ладонями заслезившиеся глаза, - я этого не выдержу, - сквозь слезы усмехаюсь я.
- Бля-я-я, как же заебись… - блаженно стонет Жан, вытягивая вперёд ноги.
- Не, я к этому смраду могу только свой добавить, - шепчу я, затыкая нос. Резво развязав шнурки я тоже стягиваю обувь. Ногам сразу становится легко и свободно.
- Ну как? – улыбается Жан.
- Охуенно! – расслабленно отвечаю я.
Всю галëрку театра занимает наша рота. К счастью, гражданских здесь нет, и химическая атака, лениво расползающаяся по рядам, поражает только привычных к такого рода испытаниям солдат.
- Кто потники свои проветривает? – доносится из-за наших спин яростный шёпот Демченко.
- Всë нормально, это мы, - обезоруживающе улыбается в ответ Жан.
- Тогда я тоже с вами, - усмехается сержант и тоже принимается за расшнуровку ботинок.
Через несколько минут весь старший призыв выставляет на проходе тяжёлые, дымящиеся невидимой испариной берцы. Словно уставшие от надоевшего и покинувшего их моллюска раковины они лениво смотрят в свод потолка театра своими чёрными беспросветно глухими жерлами. И в этот момент, точно на весах слепой Фемиды, борются между собой блаженство ноющих ступней и запредельная, ослепляющая вонь десятков натруженных за день ног.
Вскоре партер, тот, что ближе к галëрке, начинает волноваться и сначала несмело, а потом всë увереннее вращать головами в поисках источника едкого запаха. Несколько голов по-гусиному выворачиваются назад и вверх. Сосед толкает соседа и хмуро кивает в нашу сторону, и вот уже десяток голов осуждающе перешептывается, да так, чтобы нам слышно было.
- Всем надеть ботинки! – шипит Демченко, - приказ ротного!
- Кто в течение тридцати секунд не обуется, - без шëпота, но негромко разносится по рядам голос старшего лейтенанта Шкулькова, - до дембеля из нарядов не вылезет.
Берцы, словно по волшебству, за несколько секунд запрыгивают обратно на ноги всем дедушкам. Невольно вспоминаются старые советские комедии, где использовали обратную перемотку плёнки и самозавязывающиеся мультяшные шнурки.
«Было хорошо, было так легко…» - это, определённо, сейчас про нас. Ноги снова стягивают тесные ботинки, и мы продолжаем смотреть спектакль. Постановка сегодня не самая лучшая, что и не удивительно: навряд ли нам дали бы целую галëрку на откуп на какого-нибудь Безрукова, или Хабенского. Да что там! Даже на занюханных Панина, или Смольянинова не дали бы. Центральный актёр совсем не убеждает, зато проститутка… (а нам хочется верить, что она действительно проститутка), впечатляет стройными ножками, размалëванным помадой, тенями и тушью смазливым личиком и, конечно, совершенно гротескной и неуместной в данном контексте белорусской мовай. Мова всегда смешная там, где отклоняется от классического представления.
В антракте мы дружно идём курить в туалет. Буфет, конечно же, не для нас. Там «ролтон» с сосиской не заварят и сигареты поштучно не продадут. Я уже привык к извечному сизому дыму на перекурах и дышу через раз, попутно хмелея вместе с курящими товарищами. Обсуждаем мы, конечно же, так понравившуюся всём «проститутку».
- А ведь она права, - прерываю я хвалы о внешности актрисы, - все проблемы от недотраха.
- Ну у нас так точно! – подхватывает Демченко и заразительно смеётся.
- Да нет, - отмахиваюсь я, - я не о том. Вообще, все проблемы в мире от этого. Войны там… Не знаю… Конфликты.
- Что, хочешь сказать, что Гитлеру тупо бабы не хватало? – недоверчиво щурится Коль.
- Ну ты же помнишь, что он девственность в двадцать семь потерял? – улыбаюсь я, и наша футбольная команда, вспомнив капитана Горбачёва, заполняет отделанное кафелем помещение громким смехом, - может травма какая-то, комплекс, не знаю… - продолжаю я после наступления тишины.
- Хм… - задумчиво хмыкает Демченко и затягивается сигаретой, зажигая на её кончике яркую сияющую точку. И тут, сквозь повисшую внезапно паузу, до нас доносится случайный разговор соседней компании:
- … А ты что? – спрашивает собеседника одетый в строгий костюм молодой человек.
- Так а что я? – хмыкает тот, - мы встречаемся-то сколько? Два месяца? Да мне вообще похуй на неё.
- Тебе ещё даже не всë равно! – неожиданно для себя вдруг выдаю я, с вызовом глядя на опешившего парня, - маслоед ебаный, - ещё более внезапно добавляю вслед. Далее следует просто истерика, коллапс и моральное падение в бессмысленный и беспощадный смех. Смех продолжается и после того, как сконфуженная компания покидает туалет, продолжится он ещё не раз в роте и будет, будто неуправляемая ядерная реакция, появляться то и дело до самого дембеля. Горжусь ли я этой шуткой? Сложный вопрос… Да кого я обманываю!? Конечно горжусь! Это было так смешно, что можно улыбнуться и через двадцать лет, что я, наверняка, и сделаю.
Довольные и голодные мы возвращаемся в часть из театра уже в весенних сгущающихся сумерках. В пустом троллейбусе мы стоим и держимся за поручни. Никто не смеет присесть на свободные сиденья. Не из-за страха, а от того, что ротный Шкульков так же стоит, держась за поручень. Наверное, отсюда и пошла фраза «стоически переносить тяготы», именно из троллейбуса, мы все стоим.
А в столовой, навеянные театральной атмосферой, мне приходят в голову строки Гёте: «зато, как сладок съеденный кусок, как дорог отдых и как сон глубок». На ужин, как обычно, жареная рыба с картофельным пюре, винегрет, батон с шайбой жёлтого мягкого масла, которое пока что нам можно, и чай. Чай горячий и обжигающий, в огромном баке он долго таким остаëтся. И как только я запиваю им батон, правую половину головы пронзает от челюсти до макушки острый прострел алой пульсирующей боли. Я морщусь и хватаюсь за щеку.
- Что такое, Витëк? – участливо спрашивает сидящий напротив Душен.
- Да зуб, наверное, - сквозь боль отвечаю я и растираю гудящую щеку.
- К зубному иди, - подсказывает Жан.
- Угу, - угрюмо ворчу я, - сам иди, я пока подожду, может пройдёт.
О местном зубоврачебном кабинете (именно зубоврачебном, потому, что стоматологическим его назвать при всëм желании решительно нельзя) ходят самые мрачные легенды. Ещё летом, на КМБ у одного из наших по фамилии Болибок, очень скоро превратившейся в «Болизуб», разболелся зуб. Терпеть долго у него не получилось, зубная боль, как известно, наравне с ушной и почечной, одна из самых сильных, и уже на следующий день сержанты отправили его к зубному. Вернулся он спокойный и, вроде бы, даже довольный, но его отсутствующий взгляд и запечатлённый на лице ужас, лучше всяких слов говорили о том, что ему довелось перенести. Вот и я сейчас про зубного думаю в последнюю очередь.
На холоде вечерних сумерек боль постепенно унимается, глохнет, уходит куда-то вглубь черепа и напоминает о себе только лёгкой ломотой в челюсти. Вскоре я могу спокойно вздохнуть и смахнуть со лба холодную испарину. Отпустило, кажись. Мы уже строимся возле столовой и, как обычно, решаем сразу и вечернюю прогулку закрыть одним махом. Но выйти на плац мы не успеваем, раньше нас ленивой гусеницей туда выползает конвойная рота.
- Дальше идём, - командует Демченко, - по аллее прогуляемся, плац стрелки уже отжали.
Мы шагаем дальше, вдоль занятого плаца, на дальнюю аллею. И до нас доносится уже заполнившая огромное пространство строевая песня стрелковой роты.
- А у конвойного судьба порой
Коротка, как рукопашный бой.
А кузов кунга нам над головой,
И до звезды легко достать рукой,
А ты прислушайся – летят-гудят
Автозаки в тишине ночной.
И, открываясь, двери нам скрипят
Над твоею головой…
Десятки подошв отбивают ритм по сырому, тускло мерцающему талым снегом плацу, когда вдруг их мерное хрупанье разрывает густой властный бас:
- Отставить песню!
- Отставить песню! – узнав голос комбрига тут же отдаёт приказ сержант, - рота! На месте… Стой! – продолжает он, и в ответ ему, звучит слаженное: «хруп-хруп».
Рота застывает на плацу, и высокая фигура полковника Караева, подобно мифическому чёрному дембелю, выныривает ей навстречу из сырой вечерней мглы.
- В полшага идём, - выдавливает из себя Демченко, - послушаем, как разъëбывать будет.
- Кто старший на прогулке? – тем временем спрашивает Караев.
- Старший сержант Кузнец! – рапортует дежурный, - товарищ полковник, вечерняя прогулка проходит согласно уставу, без нарушений!
- Что это за песня у вас? – басит полковник.
- Строевая… - сбивается сержант, пытаясь понять, в чëм подвох.
- Строевая? – ухмыляется Караев, - а вы хоть слушали, что вы поëте?
- Так точно, трщ полковник, песня утверждённая…
- Автозаки летят и гудят? – прерывает дежурного комбриг, на что ответом ему служит полная тишина, - как автозаки могут лететь? – и снова повисает гнетущее безмолвие, - крейсерская скорость автозака шестьдесят километров в час! Как они могут лететь?
- Виноват… - беспомощно морщится Кузнец, - исправимся.
- Что исправитесь? – голос командира набирает обороты и уже громыхает лёгкими разрядами где-то в сгустившихся тучах, - а гудят они у вас почему? Неисправные, что ли? Мне командиру автороты взыскание объявить?
- Никак нет, товарищ полковник! – растерянно отбивается сержант.
- Песню заменить, - подводит итог Караев, - командиру роты привет передашь.
- Есть, - упавшим голосом отвечает Кузнец, ведь на армейском языке «передать привет» означает доложить о своём косяке и получить взыскание.
- Продолжайте вечернюю прогулку, - кивает на строй командир части и растворяется в темноте сумерек.
- Заебись, погуляли, - задумчиво чешет бритый затылок Кузнец, после чего поворачивается и вяло командует: - рота, шагом – арш! Без песен!
- А мы с песней, - усмехается Демченко, и наша рота продолжает прогулку сначала в тишине, разбавляя темноту только размеренной чеканкой слаженного шага, а, выйдя на аллею, заводит:
- Тёплое место, но улицы ждут отпечатков наших ног,
Звёздная пыль на сапогах.
Мягкое кресло, клетчатый плед, не нажатый вовремя курок,
Солнечный день в ослепительных снах.
Группа крови на рукаве, мой порядковый номер на рукаве
Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне….
Удачи…
С этого дня зубная боль становится моим постоянным спутником на каждом приёме пищи. Превозмогая боль я забрасываю в себя завтрак, обед, или ужин, а чай почти не пью, боясь его как огня. А вечером, после отбоя, едва я укладываюсь в кровать, боль снова накатывает и стягивает череп тугими ремнями, пылает в челюсти, расползается по лицу, забирается под кожу. Вскоре я понимаю, что главное не шевелиться и не вставать – через десять минут боль затихает, и спать можно до самого утра, до следующего приёма пищи. Через десять дней таких мучений я всë же решаюсь, и после очередного завтрака, вытирая со лба холодную испарину, под удаляющуюся пульсацию затухающей боли, шагаю в санчасть. Уж лучше ужасный конец, чем ужас без конца!
Под кабинетом зубного пусто, что и не удивительно, и я, после короткого стука, выдыхаю и обречённо, точно бросаясь с разбегу в омут, нажимаю на ручку двери.
- Разрешите войти? – глухо, ещё боясь схватить ртом лишнюю дозу воздуха, спрашиваю я. Женщина-стоматолог отрывается от книги и смотрит на меня с лёгким раздражением. На столе перед ней исходит паром чашка, с края которой свисает нитка с желтой бумажной эмблемой марки напитка на конце. Меня неуловимо колет лёгкая зависть: чай для меня сейчас недостижимое яство.
- Что, зуб? – будто с претензией спрашивает она и достаёт из шкафчика серый бумажный пакет с инструментами, - садись в кресло, сейчас посмотрим.
Разорванный пакет мелко бряцает металлом тонких и, наверняка, острых крючков, иголок и свëрел. «Ты посмел пойти против святой инквизиции?», - сейчас скажет она и пристегнëт мою голову к креслу металлическим ржавым обручем.
- Чего вцепился так? – хмыкает врач, - аж пальцы побелели. Я ещё не посмотрела даже. Где болит?
Я бросаю взгляд на свои руки, непроизвольно впившиеся бледными пальцами в подлокотники кресла, и заставляю их расслабиться. Двойной пульпит в пятнадцать лет и два незабываемых вечера подряд в таком кресле заставляют всë тело сжаться и приготовиться к адской нестерпимой боли, когда перед глазами алеет ослепительная пелена, а слезы без спроса текут из уголков зажмуренных глаз. Уж не знаю, откуда такое желание у стоматологов удалять нервы без наркоза, или это мне так не повезло, но такие свидания остаются в памяти навсегда.
- Вот здесь где-то, - провожу я ладонью по правой щеке, - сверху, вроде-бы.
- Когда болит? – спрашивает она и зажигает мне в лицо мощный прожектор.
- На горячее – холодное, - жмурюсь я в ответ лампе, - и перед сном.
- А ночью не болит?
- Нет, ночью вообще не беспокоит.
- Хм, странно… Ну открывай рот, посмотрим.
Врач оттягивает мне чем то щеку и с помощью зеркальца на штативе осматривает зубы. А я изучаю систему тросов и роликов, идущих от сверла к мотору бормашины. «Здесь даже не пневматическая система», - мысленно вздыхаю я. Ну, хотя бы мотор есть, а то могли бы и привод от педали под ногой врача сделать.
- Что, не больно нигде? – сквозь маску спрашивает женщина, пока по моим зубам по очереди выстукивает глухую дробь миниатюрный молоточек.
- А-а, - рывком мотаю я головой, не в силах произнести ничего, кроме буквы «а».
- Ну, значит это не зуб, - делает она вывод и стягивает маску, - только комплект инструмента распаковала на тебя.
- Ну я же не обманываю, - с нервной усмешкой возмущаюсь я, - я бы не пришёл, если бы не болело.
- Ну, не знаю, - не глядя на меня ворчит врач, - иди к терапевту, пусть он разбирается.
Я встаю с кресла, и оно грузно и устало ухает подо мной. Как же здорово, что я не пропитал его своим страхом, пóтом и болью.
К дежурному терапевту приходится уже высидеть очередь, и минут через сорок я попадаю на приём. Всë это время я испытываю невероятное облегчение – я избавился от страшных библейских мук, от жуткого жужжания бормашины и этих фальшивых: «сейчас, сейчас, чуть-чуть осталось», когда совсем не чуть-чуть, и в тебя впиваются крючки и когти, и череп вибрирует от тупого как младший сержант Бандюк сверла. Но вот и моя очередь.
- Значит, не зуб? – задумчиво хмурится начальник медицинской службы майор Царëв и поправляет круглые очки в тонкой золотистой оправе, - ну открой рот.
Ни во рту, ни в ухе ничего подозрительного он не находит, после чего озадаченно пыхтит и выносит диагноз:
- У тебя воспаление тройничного нерва. Сейчас тебе таблетки выдам, пей три раза в день перед приëмом пищи, зайдешь через три дня. Понял?
- Так точно, понял, - отвечаю я, зная, что офицеры никогда не доверяют солдатам и всегда переспрашивают.
В моей ладони появляется пластинка с зелёными таблетками. «Темпалгин», - читаю я вслух.
- Можешь сейчас одну выпить, - подсказывает Царёв, заполняя мелким неразборчивым почерком мою карточку.
Я подхожу к умывальнику и с сомнением смотрю на покрытый серым налëтом гранёный стакан на его краю. На первый взгляд микробов на нём нет, и я наполняю его водой из-под крана.
- Вкусная? – улыбаясь спрашивает майор.
- Таблетка да, вода нет, - устало отвечаю я, - разрешите идти?
- Иди! Выздоравливай! – он бодро хлопает ладонями по столу и, поднявшись со стула, сбрасывает с худого поджарого тела белый халат, - я в штаб, - бросает он фельдшеру, - дальше без меня.
- Понял, товарищ майор, - флегматично отвечает старшина и занимает нагретый тощим телом начмеда стул, - следующий! – кричит он в закрытую дверь, которая тут же распахивается перед новым пациентом.
Перед обедом я принимаю ещё одну таблетку и с волнением иду строиться на приëм пищи. И свершается настоящее чудо! Правду, все-таки, говорят, что, если хочешь сделать человеку хорошо, сначала отними у него что-то, а потом отдай обратно. Как же здорово просто пить чай и есть суп. Горячий, наваристый, исходящий паром, из общего котла, самый обыкновенный суп. Ай да доктор! Чудо-диагност! И счастье моё длилось долгих три дня, а на четвёртый начала потихоньку, исподволь, будто далёким шёпотом возвращаться моя старая знакомая – зубная боль. И снова я с опаской смотрю на чай и, словно прыгая в прорубь зимой, решительно зажмурившись, укладываюсь в кровать.
- Наверное, организм привык к таблеткам, - озадаченно хмурится Царёв, глядя на меня сквозь стëклышки очков, когда я снова прихожу на приём, - давай мы тебе лазерное прогревание назначим.
- Давайте, - неуверенно пожимаю я плечами, - хуже точно не будет.
И с этого момента у меня, в дополнение к таблеткам три раза в день, появляется ещё ежедневный, по два раза в сутки, лазер. Надо сказать, что он действительно помогает, и боль становится тупая, ноющая где-то на задворках, жить можно. И, наверное, так бы и текла моя служба, если бы не ежегодный смотр боевой готовности личного состава.
Новое пополнение у нас уже давно. Грызёт «духанку» зубами, топчет свою молодую тропинку на пути к черпаку, и настала пора проверить их подготовку, да и нашу заодно. И вот, разрывая всë расположение от пола до потолка истошной тягучей сиреной, ревёт учебная тревога. Ревёт долго и мучительно, словно ребёнок, который плачет назло родителям, монотонно и назойливо. Мы лениво переглядываемся и, нехотя, собираемся возле оружейки. И только Тарас, он же новобранец Тарасов, в панике мечется по роте и, задыхаясь, орёт: «мы все умрём! Мы все умрём!» Мы, конечно же, смеёмся, хотя никто до конца не понимает – всерьёз он, или нет. А дело в том, что пришёл он в роту самый последний из своего призыва, после освидетельствования в психиатрическом диспансере, и с тех пор никому непонятно – косит он, или на самом деле такой. Он может вскочить среди ночи и ловить в расположении только ему одному видимую пчелу, или закричать вдруг во сне: «Юра! Юра! Не трогай мои яички!», а потом добавить в догонку: «Юра Рыкачëв! Не трогай!» И это всегда так смешно и безобидно, что, вроде как, и не безумие, вовсе, а такое странное чувство юмора. И теперь он бегает и, под наш гомерический смех, орёт, что все мы умрём. А сирена, тем временем, не смолкает, а как будто становится злее. Вскоре она все-таки собирает всю роту у оружейки, и мы наряжаемся в каски и бронежилеты, опутываем себя ремнями автоматов, подсумками с противогазами и сапёрным лопатками. Упакованные по полной программе мы вразвалку шагаем на плац для общего построения.
- А ты знаешь, - говорю я шагающему рядом Жуковцу, - почему американцев пиндосами называют?
- Потому, что гомосеки все? – усмехается он.
- Не-а, - мотаю я головой, и каска шумно елозит по натянутой на уши вязаной шапке, - пиндос – это по-сербски пингвин. Они, когда там воевали, им же нельзя без полной амуниции на задание выходить, вот и ходили, как мы сейчас, вразвалку. Поэтому сербы их пингвинами и прозвали.
- Получается, мы пиндосы сейчас? – смеётся в ответ Жук.
- Получается, что пиндосы, - подхватываю его веселье я.
А построившуюся бригаду, тем временем, режут на коробки и впихивают, словно куски рождественского торта в контейнеры, в подъехавшие КамАЗы. Устраиваюсь на дедовской лавке у кабины и невольно вспоминаю, как по духанке ехал, сидя одной полужопицей на сапёрной лопатке, балансируя всем телом на ухабах и поворотах. А холодный осенний воздух задувал сквозь щели дощатого пола, холодил металлическое полотно инструмента, а вместе с ним и мою заиндевевшую и затëкшую от неподвижности ягодицу. Эх, хорошо быть дедушкой, благодать…
На стрельбище нас разбивают на группы и разводят по упражнениям. Я оказываюсь в компании самых непонятных солдат. Повара, оркестранты, аккумуляторщики, Юра Рыкачëв, заведующий спортзалом, посыльные штаба. Мы стоим по щиколотку в рыхлом талом снегу, который никак не сдаëтся напору весеннего солнца и упорно цепляется за стволы сосен, покрывается хрупкой коркой, но превращаться в воду упорно отказывается. Пальцы ног, промокшие сквозь пропитанные уже влагой берцы, немеют и начинают скорбно ныть. Когда ими шевелишь, в обуви мерзко чвякает, и становится ещё холоднее и неприятнее.
- Отделение! – выкрикивает расхаживающий вдоль строя прапорщик, - надеть противогазы!
Расстëгиваю окоченевшими пальцами клапан подсумка и извлекаю на свет одеревеневшую резину маски противогаза. Знакомые заученные движения – большие пальцы внутрь, растягиваю и ныряю лицом в густо пахнущую резиной западню. Лицо сразу сжимает со всех сторон холодной негостеприимной маской. Тупой ржавой иглой тут же радостно вылезает из десны моя старая подруга – зубная боль и начинает пробираться под искусственной кожей противогаза поближе к мозгу. Я стягиваю маску и растираю гудящий щеку.
- Э-э-э, военный! – тут же вспыхивает прапорщик, - тебе, может, команда какая-то послышалась? Так команды ни хуя не было! Противогаз надел!
- У меня воспаление тройничного нерва, - отвечаю я, - мне нельзя в противогазе.
- Да мне похуй на твоë воспаление! – он делает шаг ко мне и замирает, склонив на бок голову, - я давал приказ снять противогаз?
Мне тоже похуй, и я принимаю отстранённый вид, рассматривая верхушки сосен. Правая половина головы пылает болью, но огонь постепенно затухает, закатывается вместе с холодным солнцем куда-то за зелёный частокол леса.
- Э-э-э, боец, тебе переебать, или что? – надменным, едва слышным голосом произносит прапорщик. Я в ответ коротко пожимаю плечами. Наши «похуй» встречаются, сталкиваются лбами, по-бычьи бодаются, разрывая упрямыми копытами рыхлую землю. Вот только я не бросал на сырой весенний воздух пустых угроз, и мой бык выбивает вражеского парнокопытного из нарытой колеи без особых усилий. Прапорщик закатывает глаза и отходит прочь.
- Отделение! Снять противогазы! – орёт он, и я тут же попадаю в зелёную зону законности действий. Мои товарищи стягивают опостылевшие маски с лиц и шумно дышат.
- Витя! – кричит мне Герасимчук с края поляны и призывно машет рукой, - пошли! Наша очередь стрелять!
Я выхожу из шеренги и медленно хрупаю по тонкому насту в направлении позиций для стрельбы.
- Наверное, разрешите выйти из строя!? – одергивает меня прапорщик.
- Славик, не заëбывай моего солдата! – вновь вмешивается Герасимчук, и я, не оборачиваясь, бреду в направлении начальства.
В нашем подразделении числится три человека – я, старший прапорщик Герасимчук и старший лейтенант Аношко. Сначала на огневую позицию отправляют командный состав. Первый пистолет Макарова получает Герасимчук. Он занимает позицию для стрельбы метрах в десяти от ростовой мишени и вскидывает руку, словно на дуэли. После первых же выстрелов я понимаю всю абсурдность ситуаций в кино, когда бравый полицейский стреляет точно в лоб злодею, держащему заложника. Пули летят куда угодно, только не в цель. И расстояние небольшое, и мишень большая, а вот поди ж ты попади. Из пяти выстрелов только два высекают искры из металлической груди мишени, сопровождая попадание звонким и весëлым «дзынь». У Аношко статистика ещё печальней – только одно попадание. Инспектор кивает и делает заметки в журнале.
- Давай, Витя, - кивает Герасимчук на расстеленный на снегу кусок брезента, - твоя очередь.
Я скидываю с плеча автомат и выдëргиваю рожок, в который по одному вщëлкиваю выданные девять патронов. Из носа уже капает, и я постоянно шмыгаю в тщетных попытках освободить дыхание.
- Не посрами честь клуба! – с усмешкой напутствует меня Аношко.
- Угу, постараюсь, - ворчу я и рукавом вытираю настырно текущий нос.
Приняв на брезенте позу для стрельбы из положения лёжа я внимательно всматриваюсь в покрытое чёрными проплешинами снежное поле. И вот, метрах в пятидесяти медленно поднимается ростовая мишень. Не близко, конечно, но и калашников не пистолет. Прицеливаюсь и нажимаю на спусковой крючок. Автомат вздрагивает в руках, приклад тупо бьёт в плечо, и на брезент вылетает отстрелянная гильза. А вдалеке слышится бодрое «бздэньк», и мишень, подкошенная моим метким выстрелом, ложится обратно.
- Ëпта! – восхищённо восклицает Герасимчук, - с первого выстрела! Молоток! Так держать!
Тем временем чуть левее возникает вторая мишень, на этот раз поясовая, в два раза меньше. Я прицеливаюсь и повторяю тот же трюк. Поражённая цель отчитывается о попадании пронзительным металлическим щелчком и следует обратно в первоначальное положение.
- Хах! – коротко смеётся прапорщик, - попал! Давай ещё!
Третья мишень тоже поясовая. Целюсь в основание фигуры и посылаю пулю в цель.
- А?! Ну как!? – торжествует Герасимчук, глядя на инспектора, после того, как третья мишень падает в снег, - моя школа! – с хитрым прищуром кивает он.
Я спокоен. В рожке ещё шесть патронов, а передо мной только одна мишень, последняя и самая большая. Широкий силуэт пулемётного расчёта закрывает всë пространство перед моим прищуренным глазом. Выстрел!
- Ладно, - машет рукой Герасимчук, - один промах, ничего страшного.
Я снова нажимаю на спусковой крючок и прямо перед мишенью взрывается мелким гейзером стылая земля.
- Витя, блин, - хмурится прапорщик, - давай соберись, последняя мишень.
Ещё дважды я вспахиваю пулями землю и дважды отправляю их в безвозвратное путешествие по весеннему лесу. Патроны закончились, а пулемётный расчёт так и стоит – насмешливо и гордо.
- Витя, блядь! – взрывается Герасимчук, - етит твою мать! Да как так-то?! Как можно из шести выстрелов в пулемётный расчёт не попасть!?
Я молча поднимаюсь с брезента и начинаю собирать пустые гильзы.
- На три бала подразделение отстрелялось, - сухо констатирует инспектор и помечает результат в журнале, после чего поворачивается и, потеряв к нам интерес кричит: - следующие!
- Да-а-а… - криво усмехается старлей, - стрелок ты, Витя, тот ещё.
- Сам не лучше, - ворчит Герасимчук и, вставив руки в карманы, уходит прочь.
К тому времени, когда весь личный состав части отстреливается, солнце в мутном промокшем небе уже меркнет и робко проглядывает через частокол сосен. Бригада медленно и неповоротливо втискивается в рокочущий транспорт на опушке леса. Назад мне выпадает ехать на медицинской «буханке», или попросту «таблетке». По счастливой случайности в ней оказывается огромный чан с горячим чаем и целая куча резаного батона, который просто так, россыпью навалили в огромную алюминиевую кастрюлю. Вся эта роскошь предназначалась офицерскому составу, но те, видимо, нашли что-то повкуснее батона и покрепче чая, чему мы, случайные пассажиры «таблетки», рады чрезвычайно. По пути я съедаю полкило батона и запиваю пятью кружками чая. Да, такого вкусного и горячего ужина я давно не видал.
По приезду в часть в первую очередь мы идём в оружейку и сдаём оружие и амуницию, после чего я ухожу к себе в клуб. Там я снимаю промокшие насквозь берцы и разминаю онемевшие ступни. Носки можно выжимать, что я немедленно и делаю, стянув их с ног. С них в раковину тонкой струйкой стекает бледно-мутная холодная жидкость. Кожа на ступнях побелела и сморщилась, кончики пальцев не ощущаются вовсе. Я беру вафельное полотенце и яростно растираю ноги. Вскоре в ступнях появляется жжение и покалывание. Благо, есть запасные носки. В мокрых берцах, однако, толку от сухих носков чуть, скоро они пропитываются влагой и холодят ноги, точно ветер былую рану. Да, скорее бы поужинать и в роте в тапки переобуться. Я принимаю вечернюю таблетку и иду строиться на ужин. Наконец-то этот день подошёл к концу.
На следующее утро где-то в недрах моего нутра появляется лёгкое покалывание, и при каждом глубоком вдохе будто кто-то корку внутри отдирает так, что хочется рыкнуть, кашлянуть посильнее, чтобы отлетела. Но нет, не отлетает. А спустя пару дней каждое утро я начинаю встречать удушающим кашлем, сухим и надсадным, и даже горячий чай каждый час, если, конечно, нет начальства, не спасает. Ну что ж, снова нужно идти к Царёву.
- Опять ты? – поднимает брови начмед, завидев меня в дверях кабинета, - что на этот раз? На прогревание рановато ещё. Таблетки кончились?
- Кашель, - коротко отвечаю я и без приглашения усаживаюсь на стул напротив врача.
- Ну давай послушаем, - деловито бубнит тот и достаёт из полки стетоскоп, - расстëгивай мастерку.
Слушает он меня долго и со знанием дела. Я то дышу, то задерживаю дыхание, поворачиваюсь спиной, грудью, кашляю под заказ.
- Так, - озадаченно произносит Царëв, - ну лёгкие у тебя чистые… А ты точно кашляешь? – с лукавыми нотками вдруг спрашивает он.
- Нет, блин! – возмущаюсь я, - я на старшем призыве решил закосить.
- Ну да… - задумчиво соглашается доктор, - логично, - затем, вращая в пальцах ручку, откидывается на спинку стула и выносит вердикт: - я так думаю, что у тебя аллергия!
- На что? – без энтузиазма реагирую я.
- Ну… Не знаю… На пыль. В клубе же пыльно, вот ты и кашляешь.
- Всю жизнь не было, а на двадцать пятом году появилась?
- Ну вот… - разводит руками Царёв и как будто виновато улыбается, - бывает такое – не было, не было и вдруг появилась.
- И что мне теперь? – кисло ворчу я.
- Ну, знаешь, я бы тебе выписал что-нибудь от аллергии, но ничего нету. Хочешь, аспирина могу дать, или активированного угля.
- Угу, - хмуро усмехаюсь я, - и зелëнки запить.
- Этого добра навалом, - улыбается начмед, - ты лучше родителям позвони, пусть привезут что-нибудь.
- Ясно, понятно, - вздыхаю я и встаю со стула.
- На прогревание не забудь сегодня, - бросает он мне в догонку, - как, кстати, твой нерв?
- Получше, вроде, - пожимаю я плечами и выхожу за дверь.
В клубе меня уже ждёт Герасимчук. Он, как обычно, стоит перед столом и листает «Комсомольскую правду». Я бросаю ему дежурное «здравия желаю» и сажусь за компьютер.
- Где пропадаешь? – не отрываясь от газеты спрашивает прапорщик.
- В санчасть ходил, кашель какой-то появился. Царëв говорит – аллергия.
- М-м-м, - неопределённо мычит он в ответ и несколько минут молча читает газету. У меня, тем временем, просыпается компьютер, я открываю папку «документы» и щëлкаю по файлу «план выходного дня» - пора готовиться к концу очередной недели.
- Задание тебе будет! – Герасимчук, наконец, кладëт «комсомолку» на стол и садиться на его краешек, - завтра в городе будут республиканские соревнования по боевым единоборствам, поедешь с утра с аппаратурой. Я тебя завезу, а там уже сам разберёшься, будет всë как обычно – микрофоны, гимн, торжественный марш на вручении, ничего сложного.
- Ну хорошо, - согласно пожимаю я плечами, - а мы каким боком вообще к ним?
- Вообще-то, - с укором отвечает прапорщик, - Караев – президент федерации боевых единоборств Беларуси.
- А-а-а… - понимающе киваю я, - теперь понятно. А кормить будут?
- Да тут недалеко, - отмахивается он, - в часть на обед придёшь. И это… Я увольняшку выписывать не буду, я же типа с тобой, поэтому сам давай, через забор. Ну что, мне тебя учить?
- Ладно, - соглашаюсь я, - сам, так сам.
Уже следующим утром мы грузим аппаратуру в «ауди» прапорщика и выезжаем из части. Ехать действительно оказывается совсем недалеко, и уже через несколько минут мы паркуемся у служебного входа спортивного комплекса.
- Я тебе помогу подключиться, - кряхтит Герасимчук, вытаскивая из багажника увесистый усилитель, - а то мало ли, какие проблемы появятся, а потом – сам знаешь, что нужно говорить.
- Если что – вы где-то здесь, - отвечаю я наматывая на локоть разметавшиеся по багажнику провода, на что прапорщик довольно кивает.
- На этом диске три трэка, - стучит он по коробке, лежащей на DVD- проигрывателе, - первый – гимн, второй – торжественный марш на вручение, третий – марш закрытия. Когда включать – думаю, сам разберёшься.
- Разберусь.
- Так, ты пока тащи колонку и микрофоны, а я пошёл усилок подключать.
Герасимчук скрывается за дверью, а я продолжаю не спеша подтаскивать ко входу аппаратуру. Мимо меня снуют туда-сюда люди в спортивной форме, кто-то выходит покурить компаниями, кто-то поодиночке. Наконец я оказываюсь в просторном спортивном зале. От разнообразия спортивных костюмов рябит в глазах. Вспоминается смотренный в детстве фильм «Американский ниндзя», где на тренировочной базе бегали и прыгали ниндзя самых разных цветов, коих потом и разматывал в одно лицо бравый Майкл Дудикоф. Кто-то прохаживается в кимоно с поясами разных цветов, в углу, подпрыгивая на пружинистых ногах, месят груши боксёры в коротких шортах и пропитанных потом майках, на ярких матах разминаются хмурые черноволосые спортсмены в борцовках, обнажающих густые курчавые волосы на широкой каменной груди, в центре зала возвышается ринг, настоящий, со столбиками и канатами. Там пока нет никого, но какие-то люди в белых рубашках, судьи, видимо, тщательно осматривают крепления, проверяют натяжение канатов и прочность стоек. По залу важно курсирует высокая фигура полковника Караева. Комбриг одет в милицейскую форму, но вместо фуражки у него сегодня гордо алеет краповым цветом аккуратно отбитый берет. Полковник раздаёт какие-то указания, активно жестикулирует и разрезает огромное пространство зала своим командным басом. В один момент он случайно выхватывает глазам из суеты мою военную форму и на мгновение задерживает на мне взгляд.
«Здравия желаю», - произношу я одними губами и подношу ладонь к головному убору. Караев отвечает мне тем же жестом и тут же теряет ко мне интерес.
- Так! – вдруг возникает возле меня запыхавшийся Герасимчук, - я всë подключил, пойдём покажу твоë место. Включишь гимн и следи за микрофонами, если что – звони.
- Понял, - отвечаю я, догоняя среди толпы шустрого не по комплекции начальника.
Место у меня оказывается в самом первом ряду, можно сказать VIP-ложа, да ещё и сидячее. Я устраиваюсь на стуле и быстро ориентируюсь в расположении аппаратуры.
- Всë понятно? – несильно хлопает меня по спине прапорщик.
- Вроде как, - развожу я руками, - сложного, кажись, ничего.
- Вот и хорошо, - хлопает он в ладоши, - я полетел. Всë! На связи! – он хитро, по-воровски оглядывается по сторонам и растворяется в толпе спортсменов. А я подпираю ладонью подбородок и мысленно готовлюсь к долгим посиделкам. А я и не против, тем более усталость какая-то навалилась, я бы даже полежал сейчас, не то что посидел.
В дальнем углу зала я замечаю и нашу делегацию на соревнованиях. Капитан Мазур в спортивном костюме напутствует высокого сержанта. Он пока ещё не переоделся и стоит по военной форме. Этого солдата я знаю, он из роты спецназа. Лично с ним, правда, не знаком, но не заметить его сложно - высокий, крепко сбитый, сразу видно что спортсмен. Но самое главное, что сразу бросается в глаза - это татуировка на шее, выныривающая из-за воротника, описывающая дугу до затылка какой-то готической надписью и ныряющая обратно под одежду. В элитные войска вообще с неохотой берут призывников с татуировками, а уж на видимых частях тела так и вовсе большое исключение. Видно разряд в каком-то виде спорта есть, раз во внутренние войска взяли.
Тем временем в зале поднимается суета и галдеж, и спортсмены, совсем не по-военному, медленно и разрозненно начинают разбираться по группам и строиться вдоль стены. Длится это добрых десять минут, и когда разноцветная масса наконец разбивается на команды, из динамиков доносится раскатистый голос полковника Караева. Он приветствует всех участников, желает удачи, призывает к честной борьбе и даëт короткое напутствие. Я слегка регулирую громкость микрофона, но в моей голове как будто подвесили чугунный колокол, который, вроде бы, и не бьёт, но отражает все посторонние звуки, резонирует и гудит. Я жмурюсь и растираю пальцами веки. Такое ощущение, что кожа вдруг истончилась и высохла, какое-то неприятное ощущение от прикосновения. И снова тянет в сон. Я встряхиваю головой, и тут колокол внутри неё робко касается своей юбкой свободно висящего языка и тихонько выбивает тяжёлую чугунную ноту. «Бом-м-м...» - разносится внутри черепной коробки, и в виски стукают медные молоточки.
- Равнение на флаг! - врывается в колокольный звон в моей голове голос комбрига, и я снимаю с паузы предусмотрительно включённый на проигрывателе государственный гимн. Флаг медленно ползёт вверх, некоторые подпевают гимну, Караев застывает с ладонью, поднесëнной к берету. Соревнования открыты. Дальше от меня требуется только занимать место за пультом. А так хочется прилечь и поспать часов двадцать...
Первыми на ринг выходят тот самый сержант из нашей части и кряжистый чернобровый борец в обтягивающем глянцевом трико. Сержант, одетый теперь в короткие шорты и обтягивающую майку, делает пробный выпад и хлëстко, наотмашь бьёт ногой, целясь в бедро сопернику. Такой удар у нас называется «лаву пробить» от оригинального названия приëма «лоу-кик». Но борец ловко отскакивает и пытается подцепить длинной узловатой рукой мелькнувшую ногу. Не тут то было - слишком быстро и ловко наступает сержант. Я, конечно же, болею за «нашего», но, спустя ещё несколько ударов, нога-таки оказывается в захвате. Борец исполняет что-то из арсенала старого доброго американского рестлинга, и его соперник через доли секунды оказывается под ним в тесном захвате. Несколько секунд сержант пытается вырваться, лицо его багровеет, и он судорожно бьёт ладошкой по рингу. Судья выкрикивает какое-то слово и будто ножницами рассекает воздух руками. Борец вскакивает и победно вздымает вверх кулак, а сержант встаёт на колено и тяжело дышит.
- Да, быстро он его, - слышу я где-то над головой.
- Борец всегда в таком поединке победит, - авторитетно заключает кто-то второй.
- На ринг приглашаются... - заглушает всех голос из динамиков и по очереди называет следующие две фамилии, сопровождая их названием клубов.
Я смотрю на сержанта, который в сердцах срывает с рук перчатки и швыряет их в угол. К нему подходит Мазур и что-то начинает говорить. Затем кладёт руку на плечо и улыбается. Сержант стряхивает движением плеча ладонь капитана и, не глядя на него, уходит в раздевалку.
А на ринг, тем временем, поднимаются два боксёра, насколько я разбираюсь, тайских. Они в одних шортах, а руки их обвязаны тонкими лентами со свободно болтающимися концами. В этом бою тоже преимущество быстро уходит к одному из бойцов. Очевидно, что он во всëм превосходит соперника. Обладая куда более длинными конечностями он то и дело пробивает защиту оппонента, нанося тому чувствительные удары. И при каждом удачном попадании из толпы болельщиков доносится слаженное «Хэй! Хэй!», как в компьютерной игре получается, забавно даже. Бой длится недолго и заканчивается нокдауном. Победитель вскидывает руки вверх и гордо проходит по периметру ринга. Ему аплодируют. Заслужил, что сказать.
Но не все бои оказываются такими зрелищными. Пара за парой бойцы поднимаются на ринг и в большинстве поединков просто мутузят друг друга почëм зря, а судьи потом ломают голову - кому отдать победу. Особенно утомили два боксёра. Специально их подобрали, что ли? Оба за сорок лет, явно сторонники классического английского бокса и не сторонники лишних движений. Да что там! Их и на ринг можно было не выпускать, им бы и лифта хватило для поединка. Застыв на твёрдых неподвижных ногах они начали обмениваться ударами по принципу «удар-блок-удар-блок», и процесс этот длился все положенные боксу четыре раунда. Даже судья заскучал и начал с улыбкой поглядывать на каких-то знакомых среди болельщиков, а из толпы донеслись редкие смешки.
Посмотреть на эту битву титанов из толпы протискивается недавний победитель тайского поединка и пристраивается возле моего стола. Теперь на нём майка, а в руках пачка круглого печенья, которое он с азартом и поглощает.
- Коля, блин! - разводит руками стоящий у ринга тренер, - ну какое печенье!? Твой выход через два боя!
- Да нормально всë, Саныч! - отмахивается боксёр, бубня сквозь набитый рот, - подкрепиться нужно чутка перед боем, - и демонстративно закидывает голову, заливая в себя колу из пластиковой бутылки.
- Ну смотри мне! - грозит пальцем тренер, - жидкости много не пей!
- Угу, - мычит в ответ его подопечный и снова прикладывается к газировке.
Поединок наконец завершается, но судьи не в состоянии выявить победителя и откладывают прения на потом. На ринг приглашается новая пара соперников, и они начинают готовиться к бою. Я смотрю на надоевшую уже картину и пытаюсь найти под столом место для ног. Их будто выкручивает, и я никак не могу поймать для них удобное положение. Голова становится тяжелой, а горячее дыхание обжигает нос. Колокол в черепе начинает медленно раскачиваться и вскоре уже ритмично постукивает в висок нарастающим набатом.
Вот на ринг снова поднимается любитель печенья и вызывающе, напоказ разминается, то и дело кому-то подмигивая в ряду своих поклонников. Соперник на этот раз у него под стать ему - тоже высокий и жилистый. Такой армии фанатов у него явно нет, и разминается он скромно и спокойно, пристально глядя на своего противника. Судья даёт отмашку, и поединок начинается. Соперники сначала проводят взаимную разведку, обмениваясь пробными ударами. В ход идут в основном длинные гуттаперчевые ноги спортсменов, а руки они используют только для блоков. Но вот любимец публики резко переходит в наступление, и у него проходит сразу несколько ударов по корпусу и один в голову соперника. И снова прямо у меня над ухом раздаётся протяжно-восторженное «Хэ-э-э-й... Хэ-э-э-й... Хэ-э-э-й», и при каждом таком возгласе в мозг мне впивается по одной ржавой иголке. Я зажмуриваю левый глаз в попытке защититься от тонкого сверла, упрямо сверлящего мне висок. Пробитый боксёр, тем временем, пошатывается и делает два шага в сторону на неверных ногах. Рефери останавливает бой, подбегает к потерявшемуся спортсмену и что-то спрашивает. Тот кивает, и поединок продолжается. Снова серия ударов. Противник закрывает голову согнутыми руками и, очевидно, уже и не думает о наступлении. Публика ликует! Громогласное «хэ-э-э-й» всë громче разносится над головами. Герой момента купается в лучах славы. Подпрыгнув как на пружине он совершает в воздухе элегантную вертушку и, словно скорпион, выбросивший жало в смертельном броске, хлëстко бьёт соперника ногой в голову. Тот успевает поставить блок, но, всë же, ловит смягченный собственной перчаткой удар и потерянно семенит в угол ринга. Атакующий же боксёр мягко, по-кошачьи приземляется на согнутые ноги и тут же принимает стойку, как вдруг меняется в лице и бежит к краю ринга. Перевесившись через канаты он извергает из себя фонтан колы вперемешку с мягкими полупереваренными кусками печенья.
- Ëб твою мать! - орёт в сердцах тренер, - Коля, блядь! Кому говорил не жрать перед боем!?
Боксёр корчится в новом спазме, но на этот раз выпускает изо рта лишь длинную нитку тягучей слюны.
- Подкрепился перед боем!? - не унимается тренер, - вкусно было!?
Судья рассекает воздух знакомым уже движением и указывает на пошатывающегося в углу ринга спортсмена. Тот устало и, кажется, без особой радости вздымает вверх руку и тут же подныривает под канаты, после чего, держась за голову, уходит в раздевалку. Группа поддержки мгновенно стихает, и только едва слышный ропот доносится от них.
- Молодец, Коля, - уже более спокойно произносит тренер, - иди тряпку теперь ищи.
Тряпку искать не приходится. Персонал быстро справляется с внезапными осадками, и соревнования через несколько минут снова вкатываются в прежнюю колею.
Голова моя к этому времени совсем тяжелеет, наливается свинцом и становится ватной и гудящей. Перерыв на обед я решаю, вместо похода в часть, использовать для того, чтобы немного вздремнуть. Я опускаю голову на вытянутую руку и растягиваюсь прямо на столе. Мне кажется, что меня перекидывает непреодолимая сила куда-то вперёд, через голову, и я кубарем качусь со стола. Ногам, наконец, становится легко, ломота пропадает, и я проваливаюсь в чёрное безмолвие сна…
- Эй, товарищ... - доносится до меня, словно сквозь густой туман, и кто-то теребит за плечо, - товарищ военный, - повторяет голос, и я открываю глаза.
Надо мной возвышается человек с фотоаппаратом на шее и с лёгкой блуждающей улыбкой. Он смотрит на меня, потом кивает в сторону зала.
- Закрытие начинается, - говорит он, - не пропусти гимн.
- Ага, спасибо, - сквозь сонное сопение бормочу я в ответ и растираю глаза ладонями.
В зале уже идёт построение. К счастью, спортсмены снова проявляют всеобщую неслаженность и строятся долго и натужно. Я успеваю приготовиться к включению торжественного марша под награждение. На пьедестал по очереди поднимаются победители, забирают заслуженные награды под бравурную музыку, получают свою дозу аплодисментов и возвращаются в строй. В самом конце, когда номинации, казалось, закончились, организатор объявляет ещё одну:
- А теперь, - раскатисто оповещает он, - особая номинация - за самый техничный бой, - звучат две фамилии, и для награждения выходят двое боксёров, которые своим поединком усыпили и судей, и зрителей, и друг друга. Звучат редкие аплодисменты вперемешку с негромкими смешками, спортсмены с понимающими улыбками получают по комплекту наград и спешно возвращаются в строй. Когда гул в толпе стихает, к микрофону подходит Караев.
- Товарищи участники соревнований, - прокатывается по залу его голос, - от имени федерации благодарю вас за участие в турнире. Поздравляю призёров с победой, а остальным желаю упорства и веры в свои силы. Объявляю соревнования закрытыми. Всем равнение на флаг!
Я включаю гимн и, после того, как флаг опускается в свою нижнюю точку, медленно убираю громкость, плавно вращая регулятор звука. Вот и всë, теперь можно возвращаться в часть.
После ужина, на котором я кое-как поковырял картофельное пюре с куском жареной рыбы и запил всë это дело чаем, я, не дожидаясь команды «отбой», падаю в койку и тут же проваливаюсь в зыбкую пучину горячего сна. Перед глазами плывут круги и кажется, что я иду по бескрайнему заснеженному полю и что я маленький, будто точка, но такой тяжёлый, что не сдвинуться с места. Мысли становятся крохотными и превращаются в едва различимый шепот, слова теснятся в ушах, толкаются локтями и недовольно шикают друг на друга. Сплю я в одежде, но мне жутко зябко и я безуспешно пытаюсь укрыться от холода, кутаюсь в плед, накрываюсь с головой. Просыпаюсь я от того, что кровать мою кто-то трясёт. Открыв глаза я понимаю, что меня бьёт крупная дрожь, а зубы клацают пулемётной очередью, не в силах остановиться хоть на секунду. Во рту пересохло, и нëбо потрескалось от невыносимого пустынного жара, пылающего внутри меня. Я встаю на ноги и тут же хватаюсь за дужку кровати. В глазах плывёт. Пожевав воздух сухими губами я решаю пойти напиться, но, дойдя до поста дневального, понимаю, что дальше идти просто не в силах.
- Душен, принеси мне воды, - хриплю я, глядя на стоящего на посту Душенкова.
- В смысле? - улыбается он, - самому не судьба дойти?
- Я не дойду, - улыбаюсь я краем рта и обхватываю себя руками, пытаясь унять дрожь.
- Что-то хреновенько ты выглядишь, - наклоняет голову Душен, - может в санчасть?
- Утром, - выдыхаю я, - так что, воды принесешь?
- Я на посту, вообще-то, - пожимает он плечами, - не положено.
- Ну да, не положено, - уныло соглашаюсь я и дальше шаркаю по полу резиновыми подошвами тапок.
Пустив струю из крана, я набираю полный рот воды, но она тут же испаряется, словно в печке, и остаётся от неё только тонкая сухая колючка, которая и катится мне в горло, царапает там своими шипами нежную кожу, протискивается сквозь распухшие гланды и застревает где-то в пищеводе. Сделав через силу ещё несколько таких глотков я, такой же мучительной и шаркающей походкой, аки заправский зомби, бреду обратно в постель. Остаток ночи я то проваливаюсь в рваный, дерганый сон, то ворочаюсь с бока на бок в поисках спасительного тёплого места на узкой одноместной койке.