Это был классический питерский день — серый, сырой и по-своему уютный. Город словно ждал кого-то особенного, и я тоже ждал. Алексей Васильевич Дулькевич, скрипач и человек с многогранной душой, обещал приехать на встречу ровно к полудню. Он прибыл с точностью до минуты, как и следовало ожидать от потомка древнего рода, которому недавно исполнилось 300 лет.
— Ты всё ещё в своём стиле, — усмехнулся я, пожимая его тёплую руку.
— А как иначе? — хрипловато ответил Алексей, поправляя очки. В хитрых, чуть насмешливых глазах цыгана читалась какая-то извечная степная загадка. Шрам на верхней губе добавлял его облику шарма, будто намекая на прошлые хулиганские истории, о которых он никогда не расскажет.
Мы зашли в небольшую кофейню с потрескивающим винилом, ароматом свежих булочек и старыми деревянными столами.
— Слушай, помнишь клавишника Жемчужных, Борю Нусенбаума? — спросил он сходу, ставя чашку на стол и откидываясь на спинку стула.
— Нусенбаума? Борю? Да как его забыть? Этот человек, казалось, играл не на клавишах, а на струнах своей души, извлекая одесскую грусть еврейской Молдаванки, джазовые искры первых пионеров жанра и студенческий задор ленинградских капустников.
Алексей засмеялся — низко, глухо, как будто где-то вдалеке хрустнул лед на Грибоедова.
— Помню, как он на репетиции перед концертом на Апрашке спорил с Серафимычем. Коля Резанов тогда весь был в идеях — всё хотел, чтобы из «звезд шнапсона» (шнапсон - это Лешино толкование) превратились в рокеров. «Жемчужные» — шнапсонщики, а играть собрался как AC/DC, — Алексей встряхнул головой и улыбнулся.
Мы с ним смеялись, вспоминая одну историю за другой , будто это происходило вчера. Алексей рассказывал обо всем так живо, что казалось, сейчас из-за стойки выйдет сам Нусенбаум с чашкой кофе из своей далекой Канады и присоединиться.
— А ты помнишь, как Резанов устроил сольный концерт на крыше дома где-то в центре? — спросил я.
— Конечно, помню! Он тогда ещё перепутал аккорды на «Лунной песне», но так обыграл это, что никто и не заметил, — Алексей снова засмеялся, и я невольно подхватил этот смех.
Мы выпили, кажется, по сто три чашки кофе, и разговор плавно свернул на Александра Розенбаума.
— У меня есть диск с ранними записями, — вдруг сказал Алексей, выуживая из своего потрёпанного рюкзака целую стопку CD. — А вот это мои записи. Забирай, тебе понравится.
Он протянул мне диски, слегка поклонившись, будто вручал королевский подарок. Я взял их с осторожностью, как берут что-то ценное, и пообещал, что обязательно послушаю.
Время пролетело незаметно. Мы говорили обо всём: о музыке, о жизни, о том, как легко потерять себя в бешеном ритме города и как исчезают «в спинках мягких кресел» наши некогда буйные и славные друзья. В тот день я понял, что Алексей не просто талантливый скрипач, но человек, который видит в мире больше, тоньше и точнее, чем многие.
Когда мы вышли на улицу, он взглянул на меня со своей хитрой улыбкой.
— Не прощаемся?
— Конечно, нет, — ответил я.
Леша закурил, посмотрел в прощальный кадр айфона, где я его запечатлел на память и встреча вышла на коду.
Мы обменялись крепким рукопожатием, и он ушёл, оставив после себя теплую ламповую атмосферу, словно его хриплый голос и добрые глаза остались звучать в этом дне…