За мной со стеклянно-металлическим дребезжанием схлопываются створки двери автобуса. Я бросаю сумку на свободное сиденье и усаживаюсь возле окна. ПАЗик надрывно вздрагивет и трогается. Казалось, такие бесконечные пять дней сборов промелькнули одним мгновением в отдыхе и тренировках. Следующая остановка в/ч 3310, где и пройдёт кубок Республики. Сложно сейчас сказать, подтянули мы форму, или подобно тушëной рыбе, которую нам дают на каждый ужин, развалились на мягкие тёплые ломти после таких «усердных» тренировочных дней. Впереди пять часов дороги. Пять часов тряски и безделья. Пять часов, ничем не отличающихся от любых других часов службы, которая всегда идёт с одинаковой скоростью, скоростью стрелок на огромных дембельских часах.
В Околице под Минском нас вместе с остальными участниками размещают в учебной казарме, где мы бесцельно валяемся на кроватях до обеда. 3310 огромная часть на несколько тысяч человек, и поварам, наверное, нелегко готовить на такую ораву. Наверное? НАВЕРНОЕ!? Пайка просто отвратительная! Болотного цвета суп, в котором редкие разбухшие зёрна гречки одиноко разбегаются прочь из зачерпнувшей их ложки, и странной формы кость, кажется уже обглоданная до попадания в это варево, не вызывает никакого аппетита. На второе разваренная до липкой жижи перловка со студенистыми кусочками белëсого желеобразного сала. «Так вот ты какое, мясо белого медведя», - мысленно усмехаюсь я и отодвигаю от себя поднос. Да, это не бабушкины котлетки в Светлогорске. После такого обеда мы дружно идём искать местный чипок. Здесь это целый магазин, со столиками и кулинарией, и мы закупаемся с голодухи впрок. Завтра старт соревнований, завтра двадцать пятого февраля. А ещё день рождения любимой девушки. М-да... Ситуация...
Спустя сутки, все запыханные и раскрасневшийся мы стоим нестройной шеренгой перед капитаном Мазуром и, потупившись в пол, виновато и тяжело молчим. Капитан некоторое время поддерживает нас в безмолвии и только переводит взгляд с одного на другого. Наконец он упирает руки в объëмистые бока и со вздохом произносит:
- Ну что я скажу? всё хуëво, все пидорасы! - снова повисает гнетущая тишина, и только Душен нервно хмыкает, - Отмечу лучших, - обречённо кивает головой Мазур, - они тоже пидорасы! Ну плохо сыграли, плохо!
- Товарищ капитан, - возражает Жандаров, - вы видели какие у них причёски? Патлы до плеч, это что, срочники? Подстава галимая!
- Вы приехали на республиканские соревнования, - многозначительно водрузив вверх указательный палец, отсекает капитан, - извольте соответствовать статусу турнира!
- Да профессионалов выставили, товарищ капитан, - добавляет Коль.
- Меня это не ебëт! - сквозь сжатые зубы цедит Мазур, - завтра чтобы нормальную игру показали! Это понятно!?
- Так точно, - сбивчиво рапортуем мы, после чего капитан уходит в офицерскую комнату, громко хлопнув дверью.
- В обороне внимательней нужно, - как-то неуверенно бормочет Семуткин. Все молчат.
Надо ли объяснять, что первую игру мы с треском проиграли, и мяч обосновался в моих воротах постоянным непрошеным гостем, побывав там четыре безответных раза. Для справедливости нужно отметить, что против нас действительно играли совсем не солдаты срочники, а откровенные профессионалы.
- Да ладно, - машет рукой Коль, - проиграли и проиграли, завтра, может, лучше получится.
- Угу, - недовольно ворчит Жан и заваливается на кровать.
Я поднимаюсь со стула и иду в туалет. Выудив из внутреннего кармана телефон я зажимаю кнопку «4», и на экране отображается вызов контакту «Алеся».
- Привет, - сбившимся вдруг голосом произношу я.
- Привет, - отвечает Алеся, и снова меня обволакивает мятным и волнующим от родного уже голоса.
- С днём рождения, - силясь добавить веселья и позитива в голос говорю я.
- Спасибо... - ответ звучит с явным укором и недовольством, - кто-то обещал в отпуск на мой день рождения уйти.
- Ну ты же понимаешь...соревнования... Не пустили, - пользуясь тем, что меня не видно я отчаянно скалюсь и морщу кислую физиономию.
- Захотел бы - придумал как... - отрезает она, и в голосе уже дуют полярные ветра, - ладно, - как будто примирительно вздыхает Алеся, - у меня гости скоро, готовить надо, спасибо за поздравление.
- Ну тогда пока?
- Ну тогда пока, - произносит она и тут же мне в ухо протяжно и скорбно ноют короткие гудки.
Я со щелчком захлопываю телефон и кладу обратно в карман. На душе погано. За окном всё так же метёт мелкий мокрый снег. Почему-то под Минском намного теплее, чем в более южном Светлогорске. Сквозь грязно-серую пургу я смотрю на сосны за бетонным забором. Минск в каких-то двадцати километрах, там, за лесом, остаётся только перелезть через ограду... Я возвращаюсь в расположение и устраиваюсь на стуле, не сводя глаз с двери офицерской комнаты. Нельзя же безвылазно сидеть за дверью, рано или поздно, но природа позовёт. И она зовёт! Через четверть часа капитан Мазур вразвалку шагает мимо нас, будто не замечая провинившихся подчинённых, в направлении туалета. Я встаю и следую за ним. После шумного сливного звука слышится журчание воды из крана, и я захожу в сан узел. Капитан закручивает барашек смесителя и энергично машет мокрыми ладонями, когда встречается со мной взглядом.
- Товарищ капитан, - с выдохом, борясь с накатившим волнением, начинаю я, - я понимаю, что после сегодняшней игры, наверно... - я вздыхаю и виновато морщусь, - наверно, не в праве о чëм то просить, но...
- Давай рожай уже! - нетерпеливо машет мокрой ладонью Мазур.
- Короче, - обречённо выдыхаю я, - у меня у девушки сегодня день рождения, я обещал вообще в отпуск пойти, но теперь как есть...
- И-и-и? - поднимает свою чёрную бровь офицер.
- Вы можете меня на ночь сегодня отпустить? - выпаливаю я, - если что, понятное дело, я сам, вы не в курсе.
- Гурченко, - хмыкает капитан, улыбнувшись краем рта, - ты ëбнутый? Ты о чëм меня просишь? - он смотрит на меня округлившимися глазами, - тебя может домой навсегда отпустить?
- Навсегда не нужно, только на ночь.
- Всё, не еби мне мозги! В восемь часов вечерняя поверка, и ты должен на ней быть. В пол девятого утра - утренняя поверка, и ты тоже на ней как штык. Я сам сейчас к друзьям в Минск уезжаю, так что вы тут без меня остаётесь, чтоб без происшествий, понятно?
- Понятно, - я невольно расплываюсь в довольной улыбке, - спасибо, товарищ капитан.
- За что? - с деланным недоумением наклоняет голову офицер.
- Виноват, - невпопад отвечаю я и пячусь к выходу.
- Смотри мне, чтоб без приключений! - бросает мне вдогонку капитан, и я окрылённый и заряженный возвращаюсь к своей койке.
Вечерняя поверка голосом дежурного сержанта из местных равнодушно чеканит наши фамилии, в журнале напротив каждой появляются жирные чернильные галочки, и про нас все благополучно забывают. Я сразу накидываю бушлат и водружаю на голову меховую шапку.
- Куда собрался, Витëк? - флегматично бормочет развалившийся на постели Жан.
- Дело есть! - молодцевато отвечаю я и уверенным шагом дежурного направляюсь к выходу.
В свете футбольной суеты одинокая фигура солдата, так уверенно шагающего по территории части, не вызывает ни у кого подозрения, и я беспрепятственно подхожу к забору у офицерского городка. Проволоки здесь нет, зато верхняя кромка плиты щедро измазана солидолом, о чём я тут же узнаю, погрузив ладони в густую липкую массу. Спрыгнув с забора я пригоршнями черпаю снег и тщетно пытаюсь оттереть руки и одежду от вязкой и жирной смазки. Кое-как оттеревшись, я углубляюсь в сосновый бор, прикидываю направление и перехожу на лёгкий бег. Через пару километров по моим расчётам я должен выйти на дорогу, а по ней на трассу до Минска. Подхваченный морозом снег весело хрустит под ногами глазурью ледяного наста, вскоре на берцы налипают целые сугробы, и мне приходится останавливаться и обивать их о дерево. Наконец я выбегаю на дорогу, бежать становится легче, скоро буду на трассе, а там что-нибудь словлю. Алесе пока не звоню, нужно хотя бы до Минска сначала добраться. Я предвкушаю, как победно наберу номер, как вдруг...
- Стой! Куда бежишь? - слышу я хриплый голос и вижу, как по обочине мне навстречу в тусклом свете луны движется фигура человека. Внутри меня вдруг что-то обрывается и начинает болтаться, точно груз, подвешенный на тонкой длинной нитке.
- В увольнение иду, - как можно спокойнее, превозмогая гулкие удары взбесившегося вдруг сердца, отвечаю я мутной фигуре, - на маршрутку в Минск опаздываю, день рождения у меня, - выпаливаю я первое, что взбредает в голову.
- Зачем тебе Минск? - тянет мне в ответ какой-то скрипучий и распевный голос. Мы сближаемся, и я вижу, что это вообще не военный. Непомерная бобровая шапка косо и неохайно сидит на косматой нестриженой голове, очки переломаны пополам и смотаны посередине белым грязным пластырем. Он улыбается мне беззубым ртом и говорит: - пошли ко мне, бухнем, переночуешь...
Я облегченно выдыхаю и, не удостоив случайного знакомого ответом, снова перехожу на бег. Вдруг мокрую, бликующую свежей изморозью дорогу выхватывают снопом желтого электрического света пара ярких узких фар. «Маршрутка!», - с ликованием понимаю я, увидев по-праздничному ярко светящийся салон автомобиля. Микроавтобус проносится мимо меня, и я перехожу на медленный размеренный шаг. Ехать дальше некуда, только в часть. И, конечно же, обратно. Вскоре я ловлю абсолютно пустую маршрутку и забираюсь на переднее сиденье.
- В самоволку, что ли? - криво усмехается водитель.
- Да нет... - неуверенно пожимаю я плечами.
- Да ты не парься! - смеётся он, - сам служил, понимаю!
- У девушки день рождения, - неожиданно для себя откровенничаю я, - обещал отпуск взять, а тут соревнования...
- Ну это нужное дело, - кивает маршрутчик, - а куда добираться то нужно?
- Есенина, - коротко отвечаю я.
- Малиновка... - понимающе кивает водитель, будто над чем то раздумывая. Потом, сморщившись, продолжает: - ну, до Малиновки не подкину, но до метро ближайшего смогу. Успеешь ещё.
- Спасибо, - сконфуженно бормочу я, и зачем-то добавляю: - буду должен.
- Да успокойся ты, - смеётся он, - сам таким был!
Уже на входе в метро я зажимаю клавишу номер четыре, и в ухо длинной протяжной азбукой Морзе ударяет монотонный тягучий гудок.
- Алë, - после трëх сигналов отвечает любимым голосом трубка.
- Привет, - загадочно и томно тяну я.
- Здоровались уже, - изображая консервную банку парирует любимый голос.
- А я уже на Востоке, - интригую я.
- А я на западе, - раздражённо отвечает Алеся, - я спать ложусь, хотел что-то?
- Да нет! - не удерживаюсь я и хохочу в трубку, - я на станции метро «Восток», скоро у тебя буду!
- А... - в миг теряется любимый голос, - а как ты...?
- Жди! - триумфально восклицаю я, - скоро буду!
Получается не очень скоро, но минут через сорок я уверенным движением попадаю точно в центр круглого звонка. Дверь распахивается мне прямо в лицо дыханием чего-то уже родного и вожделенного. Обладательница любимого голоса стоит передо мной в голубом махровом халате, мокрые после ванной волосы собрались в чёрные струи и растеклись по плечам. Я приближаюсь к ней и зачëсываю волосы ей за голову.
- Дверь закроешь, или так и будем на всеобщем обозрении стоять? - с притворным раздражением ворчит Алеся и невольно улыбается, я улыбаюсь ей в след. Улыбаюсь я глупо и нараспашку, с меня вдруг слетает всë напряжение последних часов. Я поворачиваюсь и закрываю дверь. А вернувшись обратно встречаю стремительный и страстный поцелуй. С лёгким неуловимым цоканьем встречаются зубы, и я тону в мягкой влажности любимых губ. Это продолжается бесконечно долго, может быть минуту, а может вечность, а может я до сих пор там, а все остальное просто кажется.
- Есть хочешь? - вдруг доносится откуда-то извне.
- А? - глупо переспрашиваю я, глядя на свою девушку миндальными, подернутыми поволокой глазами.
- Есть, кушать, ам-ам, - изображая процесс переспрашивает любимый голос.
- А, - спохватываюсь я, - это... Да не... Нас кормят нормально.
И, обхватив тонкий девичий стан, я волоку свою добычу в спальню. На растерзание. А утро уже совсем скоро, но нам сейчас не до этого...
* * *
Солнце серым пятном назойливо маячит то справа, то слева, гуляя в запотевших окнах городского автобуса. Глаза слипаются от недосыпа, но я пересекаю хмурый февральский Минск с блуждающей сладкой улыбкой. Ладонь сжимает металлический поручень салона, но память угодливо напоминает и снова вкрадчиво возвращает ощущения ласкового бархата нежной кожи, упругую мягкость груди, и посреди её твёрдое, разделившее надвое ладонь своим упрямством, своей непокорностью, самая её суть. Сладкий и какой-то топкий, будто густая трясина, вкус губ. И дыхание... Такое родное...
«И ловлю я родное дыхание», - развязным маршем вдруг вспыхивает где-то в затылке заученная для присяги песня, - «а в дали уже дышит гроза...». «Прам-пам-пам-пам-парам-парам-пам-пам». Это «прощание Славянки». Мысленно усмехаюсь. Моя «Славянка» представляет из себя огненный коктейль из польских, цыганских и ассирийских кровей. Да, белорусская кровь тоже в ней есть, но это та, которую она уже успела выпить из меня. И это дикая смесь подарила ей огромные ведьмины глаза, пухлые, ядовито-алые, страшно вкусные, что не оторваться, губы, тонкий, прямой, с едва заметной горбинкой нос и чёрные, цвета кипящего дëгтя, волосы. И в этом можно тонуть бесконечно. Но вот уже и Московский автовокзал. Грязно-белая маршрутка с табличкой «а/в Московский - Околица» сердито урчит уставшим дизелем, собирая ранних пассажиров. Я запрыгиваю на переднее сиденье и, упершись мягкой меховой шапкой в боковое окно, погружаюсь в сладкую, приправленную воспоминаниями, дремоту. В зеркало заднего вида замечаю офицера в салоне. Тоже в Околицу. Ну и ладно... Мне-то что... Картинка перед глазами начинает медленно расплываться и ускользать...
- А-ха! Вот так встреча! - вдруг режет меня поперёк лба внезапный выкрик и бесцеремонно вырывает из дремоты, - как самоволка?
Я поворачиваюсь и вижу вчерашнего водителя. Прижав палец к губам я заговорщически киваю себе за спину, указывая на офицера. Маршрутчик понимающе кивает и виновато сжимает губы в полоску.
- Понял, - произносит он вполголоса, - за проезд передаём! - уже во весь голос оглашает он на весь салон. У меня за спиной начинается копошение, и пассажиры один за одним передают водителю купюры. Когда салон заполняется полностью, мы трогаемся.
Дорога с мокрыми грязными сугробами на обочинах проносится мимо запотевшего окна, то ускоряясь, то замедляясь. Мотор маршрутки мерно гудит где-то у меня возле колен, злобно взрыкивая, будто норовистая лошадь, сопротивляющаяся седоку. На трассе дорога превращается в разползшуюся жидкую кашу с двумя чёрными колеинами посреди, разъезженными за утро. Подъезжая к остановке микроавтобус выстреливает из-под колёс волной из мелкой дробной шурпы, окатывая грязными брызгами утоптанный мокрый снег. Пассажиры жмутся к лавочкам и недовольно отряхивают брюки, что-то ворча себе под нос. К военному городку мы подъезжаем почти пустые. В салоне остаëтся только офицер и двое гражданских. Я дожидаюсь пока они скрываются за дверями КПП и, поблагодарив водителя за ожидание, выхожу на негостеприимный мокрый ветер. Через КПП мне нельзя - никаких документов на увольнение у меня нет и я снова бреду к забору офицерского городка.
Уже в казарме я убиваю добрую четверть часа в тщетных попытках очиститься от липкого лоснящегося солидола. Смазка не хочет смываться, липнет к рукам и одежде.
- На завтрак идешь? - спрашивает Семуткин, глядя на мои попытки устроить локальную стирку формы.
- А у нас что, ничего не осталось из чипка? - не поворачивая головы отвечаю я.
- Мы всë сожрали вчера, - лениво бормочет он и разевает рот в широком зевке.
- Получается пойду, - усмехаюсь я, - хоть чаю с батоном попью.
На завтрак подают вязкий серый рис и кусок чего-то мясного, побитого белыми прожилками. Я робко, будто стесняясь разбудить странную субстанцию, тыкаю вилкой в тёплый кусок. По ощущениям он напоминает разогретый на солнце ломоть гудрона. На уколы вилкой в лоснящийся бок он никак не реагирует. Всë-таки мёртвый. Я отчаянно мотаю головой и аккуратно сдвигаю мясо на край тарелки. Поесть необходимо, через два часа матч. И я, тупо глядя на вычурную советскую фреску на стене, механически пережëвываю переваренный рис. Соли бы в него добавить... И перца.. И молока бы не мешало...
В кармане уже пусто и тоскливо. Поездки на маршрутке и метро вытянули все мои нехитрые запасы, и на чипок не остаётся уже ничего. Чёрный, всегда одинаковый до аптекарской выверенности чай с таким же одинаковым в любом гарнизоне батоном сглаживают впечатление от унылого скудного завтрака. Я отношу поднос к приëмнику и шагаю в расположение. Сегодня зима активно сдаёт свои позиции, и наступление скорой весны проявляется повсеместной слякотью и внезапным потеплением. В связи с этим игру нам назначают на открытой площадке в Раубичах. Скоро выезд.
И снова дорога. Та же, что и вчера. Только мокрая, с висящей имжой по бортам, и с другим конечным пунктом. Переодеваемся в тесном ПАЗике. Сразу две команды. По дороге мы уже успели познакомиться и даже посмеяться, много ли нужно срочникам? Совсем немного, всего лишь пару слов, чтобы сдружиться, кажется, уже навсегда.
Площадка выложена прорезиненными квадратными панелями, и мяч своевольно скачет на их стыках, меняя направление и траекторию. В воротах стоять зябко, и вскоре я начинаю прыгать на месте и приседать, разминая одеревеневшие мышцы. Выход один в один застаëт меня врасплох, я запаздываю с выходом, и нападающий, тоже уставший на холоде, коряво и несильно бьет с носка. Не знаю, что меня подводит больше: деревянные от холода мышцы, или заторможенная от недосыпа реакция, но я пропускаю прямо между ног.
И снова игра заканчивается для нас с нулём в графе забитых мячей. Теперь 2:0, и один из мячей влетел мне прямо в домик. Обидно, унизительно и прискорбно...
- Обидно, унизительно и прискорбно, - будто читая мои мысли штампует хлëсткими резаными укорами задумчивый капитан Мазур, спустя полчаса после игры, - ну с этими хотя бы можно было попробовать пободаться? Ну такие же дебилы, как и вы! - он шумно выдыхает и, сжав губы в полоску, отворачивается в сторону, потом, будто споря сам с собой, сокрушëнно мотает головой и поворачивается ко мне, - а ты что? - с вызовом задаёт он звенящий в тишине вопрос, - что за игра!? Ещё и отпускай его после такого! - капитан вздыхает и как будто выпускает наружу скопившийся гнев, - ты хоть поебался? - уже спокойно и снисходительно спрашивает он.
- Да, - глухо отвечаю я после небольшой паузы и смотрю себе на носки берцев.
- Самец! - одобрительно усмехается Душенков.
- Хоть ты заткнись, - устало пресекает его Мазур, потом разводит руками и, хлопотно пыхтя, подводит итог: - ну... Гурченко хотя бы поебался, уже какой-то результат. Футбол это хуйня, это не главное в жизни, - капитан вздыхает и медленно кивает, - ладно, можете расходиться, завтра за предпоследнее место поборемся, может хоть там повезёт.
В последний день соревнований нам-таки удаëтся порадовать командира, и мы возвращаемся обратно не с последним местом. Для меня победу омрачает пропажа часов и шапки. Кто-то вытянул часы из кармана куртки в раздевалке, пока шла встреча. Жаль, красивые были, позолоченные с белым циферблатом и фосфорно-зелëным мерцанием тонких стрелок. Ну часы это понятно, но шапка! Простая меховая поношенная шапка! Да, вещь казённая, не жалко, ещё выдадут, да вот только без шапки вне помещения нельзя и шагу пройти, чтобы не нарушился армейский устав. Пришлось выпрашивать у местного каптёра хоть что-нибудь, и оставшееся до отъезда время я вынужден щеголять в непомерной, на несколько размеров больше, ощипанной какой-то шапке. Приходится поддерживать её при каждом шаге, чтобы не съезжала на глаза, от чего с меня беспощадно смеются товарищи.
После обеда, который перед долгой поездкой нам приходится всовывать в себя через силу, мы рассаживаемся в автобус и готовимся к обратному пути.
- Трогай, Петрович! - восклицает капитан Мазур, последним вошедший в салон, - давай через аэропорт, забрать кое-кого попросили, а потом уже на трассу.
- В аэропорт, значит в аэропорт, - равнодушно повторяет водитель, трогаясь с места.
- Ну что, пацаны, - капитан вальяжно разваливается на переднем сиденье вполоборота так, чтобы видеть нас, - понравилось?
Мы неслаженно и одобрительно гомоним в ответ, на что офицер самодовольно ухмыляется.
- Гурченко, наверное, больше всех понравилось? - хитро щурится он. На что я закатываю глаза и со вздохом отворачиваюсь в окно.
В аэропорту мы стоим на парковке битых два часа. Рейс задерживается, и несмотря на оттепель в салон постепенно заползает промозглый сырой холод. Вскоре мы застёгиваемся на все пуговицы, а я натягиваю на уши непомерную шапку.
- Петрович! - кричит с заднего сиденья Жан, - протопи в хате, дуба сейчас дадим!
- Меня на простой не заправляли, - не оборачиваясь отвечает водитель.
- Боишься, что слить ничего не останется? - с ухмылкой басит Мазур, - давай заводи, заморозишь пацанов!
- А если и так? - язвительно отвечает отставник, - мне тоже жить нужно. Не наебëшь - не проживёшь!
- Во даёт! - глядя на нас кивает на шофёра капитан, - вообще ничего не боится!
- А чего мне бояться? - с вызовом бросает приосанившийся Петрович, - я в танке горел!
- В каком, блядь, танке!? - заходится в приступе хохота Мазур, - ты всю службу из гаражей не вылазил! Заводи давай!
После небольшой паузы натужно стонет стартер и мотор сердито взрыкивает. Вскоре по салону начинает струиться тёплый воздух.
- Я встречать пойду, открой, - спустя четверть часа говорит Мазур, и через несколько секунд перед ним распахиваются створки двери-гармошки, - не вздумай глушить, - бросает он Петровичу и, кутаясь от ветра в меховой воротник, направляется ко входу в терминал аэропорта.
- Жрать охота, - задумчиво произносит Жан, глядя сквозь мутное стекло на серый грязный асфальт парковки.
- Угу, - так же задумчиво соглашается Семуткин, - нужно было хотя бы хлеба со столовой набрать.
- Давайте сбрасываться, у кого сколько есть, - предлагает Коль и выгребает из кармана последнюю мелочь, - возле магазина какого-нибудь остановимся - пожрать купим.
Мы выскребаем все свои скудные запасы и набираем небольшую сумму. Коль складывает тонкую стопку купюр пополам и засовывает в карман.
- Петрович! - кричит он водителю, - останови возле магазина, когда будет возможность, я на минуту выскочу!
- Обойдётесь, - ворчит себе под нос шофёр.
- Ладно, - пренебрежительно машет рукой Коль, - у Мазура попросим.
Вскоре появляется капитан. Он втискивается в дверь с огромным чемоданом, а затем подаёт руку женщине средних лет, одетую в длинную до пят шубу.
- Здравствуйте, мальчики, - улыбается она и снимает с головы высокую меховую шапку. Мы разрозненно здороваемся и по привычке приподнимаемся с мест.
- Вот сюда садись, - показывает на сиденье Мазур и смахивает ладонью с дерматиновой обшивки возможную грязь.
- Ой, спасибо, что подождали, - женщина, охнув, опускается на сиденье и распахивает шубу. В салоне уже тепло, - вы же на соревнованиях были? Как выступили?
- Двадцать четвёртое место, - обречённо отмахивается капитан, - предпоследнее. Но! - он бодро водружает кверху указательный палец, - зато Гурченко... Вот этот, - кивает он в мою сторону и указывает на меня пальцем. Женщина поворачивается, и мы встречаемся взглядами, - съездил поебался! - заканчивает Мазур фразу и ободряюще подмигивает мне обоими глазами. Женщина смущённо отводит взгляд и растерянно кивает. Пацаны заливаются смехом, а я чувствую, как лицо моё затягивает краска. Наша пассажирка поворачивается вперёд и больше нами не интересуется, а то мало ли какие ещё подробности расскажет наш командир.
- Трщ капитан, - словив паузу в общении Мазура с его знакомой говорит Коль, - давайте на магазине где-нибудь остановимся. Есть охота.
- Ну... - задумчиво тянет офицер, - это уже только в Бобруйске получится, думаю, придорожное кафе вас не устроит?
- Не, кафе не потянем, - подтверждает Жан.
- Ну тогда до Бобруйска потерпите. Петрович! Остановишь в Бобруйске на магазине каком!
Через два часа наши желудки стонут водосточными трубами в попытках слиться в единую какофонию бездарного оркестра. За окнами рывками, тормозя нас светофорами и пешеходными переходами, проплывает Бобруйск.
- Лучше бы по объездной поехали, - ворчит Петрович, судорожно дëргая рычаг переключения передач, - бензина спалим больше, чем вокруг было бы.
- Хватит ныть, - с кривой ухмылкой перебивает его капитан, - вон карман возле магазина, давай туда, места хватит.
Автобус въезжает на подъездную площадку возле магазина и дверь громко и злобно, будто пропитавшись настроением водителя, распахивается перед стоящим наготове Колем. Он сбегает по ступенькам и исчезает за дверью магазина. Отсутствует он недолго, и вскоре дверь автобуса снова сердито хлопает створками, впуская обратно потерявшегося пассажира.
- Вот, на что хватило, - выдыхает запыхавшийся Коль, выкладывая перед нами четыре пачки крабовых палочек.
- Я пас, - вздыхаю я и разочарованно откидываюсь на спинку сиденья, - вам как раз по пачке на рыло выйдет.
- Да чего ты!? - удивлённо смотрит на меня Жан, - сейчас разделим поровну на всех.
- Да не, - отмахиваюсь я, - не буду, - а память мгновенно возвращает меня на десять лет назад в шестое августа девяносто восьмого. Такая точность не случайна, через два дня была свадьба моей сестры. Красивая дата: восьмого, ноль восьмого, девяносто восьмого. Приготовления уже шли полным ходом: закупка продуктов, украшение столовой, волнение и мандраж молодых. А мы с отцом в этот день решили пойти на озеро и половить раков. Рыбак из меня никакой, зато охота на раков - занятие по мне. Идешь вдоль канавы по грудь в воде, а солнце играет мелкими барашками перед глазами, переливаясь в дробной озёрной ряби слепящими бликами. Вдруг нога ловит норку на склоне, и ты тут же вставляешь туда ступню, закупориваешь выход, а в ответ тебя хватают клешнëй за палец, рак сопротивляется и дерëтся.
- У меня есть! - прокричал я, радостно улыбаясь, после чего глубоко вдохнул и нырнул в мутную воду. Выдернув ступню я резко заткнул норку ладонью и схватил жёсткое сегментированное тело. Тонкие лапки тут же оплели мои пальцы, а клешни сомкнулись на ладони в отчаянной попытке отбиться от неприятеля. Я дёрнул рака на себя и оттолкнулся ото дна. Чëткость звуков после гулкой подводной тишины резанула по ушам, когда я с фырканьем вынырнул на поверхность, - первый пошёл! - радостно засмеялся я, поднимая копошащееся тëмно-зеленое существо над головой.
- Молодец, Винтик! - одобрительно улыбнулся папа, - неси в пакет!
Вскоре большой полиэтиленовый пакет, наполненный на треть водой и завязанный на свободный узел, вяло копошился изнутри четырнадцатью раками.
- Всë! Хорош! - помахал мне с другой стороны канавы отец, - домой пора! Нам сегодня ещё убийством заниматься! Скоро дядя Миша придёт.
- Ну давай ещё чуть-чуть, - жалобно запопрошайничал я, - ещё парочку...
- Десять минут, - с серьёзным видом отрезал папа и не спеша побрёл к берегу.
Я действительно сумел поймать ещё два рака и довольный, разводя перед собой воду одной свободной рукой, тоже направился к пологому, поросшему мягкой травой берегу.
Через час пришёл дядя Миша и, не терзаясь лишней сентиментальностью, хладнокровно уложил нашего кабанчика из охотничьего ружья, выстрелив ему прямо за ухо. Хряк недоуменно хрюкнул, попятился на неверных ногах вбок и рухнул подкошенным снопом посреди дворика. Ещё бьющееся сердце толчками наполняло подставленный тазик кровью из распахнутого охотничьим ножом горла, когда мы начали смалить горелкой щетинистые бока животного. Разобрали мы его быстро, и вскоре на покрывале остался только бледно-розовый остов ещё недавно живого существа, а в квартире на плите уже шкварчали сочные куски свежины.
- Руки в ванной мыть? - спросил дядя Миша, держа на весу липкие кровяные ладони.
- Да, в ванной мой, - ответила с кухни мама, перекрикивая задорное шкварчание сковороды, - на кухне слив не работает.
- Ого! - воскликнул дядя Миша, зайдя в ванную, - это откуда у вас такие красавцы?
- Это мы наловили сегодня, - с гордостью ответил папа, - Витëк в основном, я так, на подхвате.
- Угостите?
- О чём речь? - развёл руками отец, - конечно угостим.
Я с ревностью наблюдал, как пять раков, так тяжело добытых, кочуют из ванны в трехлитровую банку и после застолья уходят вместе с дядей Мишей прочь из дома.
К вечеру остальных мы сварили и съели под пиво. И остались от них только розовые панцири и пустые клешни. Было вкусно. А ночью у меня поднялась температура и началась рвота. Меня выворачивало наизнанку до утра, как тот пакет, в котором мы принесли раков с озера. К утру мне удалось ненадолго заснуть, а весь следующий день я провалялся в зыбкой вязкой дремоте, поднимаясь с постели только для того, чтобы скорчиться в немой судороге над унитазом. И весь день во рту, в дыхании, в воздухе вокруг меня висел тошнотворный аромат варёных раков, я даже потел этим запахом. С тех пор даже салат с крабовыми палочками вызывал у меня рвотный рефлекс.
- Точно не будешь? - спрашивает Семуткин, уминая бело-розовые полоски.
- Не-е-е, - отгораживаюсь я открытыми ладонями от предложенного, - я лучше поголодаю пока.
Так как денег больше не осталось, голодовка моя продлилась до самого Гомеля. Выручал только запах раков, густо повисший в салоне после трапезы. Аппетит у меня он отбил полностью. И вот, наконец, мы въезжаем на территорию части. Вернулись мы со щитом, или на щите? Не знаю, предпоследнее место, всë-таки не последнее, но и успехом это не назвать. Из автопарка мы идём прямиком в столовую, где на нас предусмотрительно был заказан ужин. После Околицы картофельная бабка с кусочками прожаренного сала и колбасой кажется просто кулинарным чудом, и мы, пользуясь тем, что повара из нашей роты, берём по две больших порции.
Увидев нас на пороге роты сидящий на «пне» Юра Рыкачëв расплывается в широкой улыбке и во всë горло орёт: «смирно!». Тут же из расположения выскакивает встревоженный Демченко, дробно бряцая бэйджем «дежурный по роте», но, увидев нас, картинно плюëтся и замахивается на дневального.
- Явились, - улыбается он, - как сыграли?
- Нормально сыграли, - деланно ворчит Жан, - ты лучше духов наших покажи.
Вскоре к выходу подтягиваются ещё несколько наших сослуживцев. Жуковец, услышав просьбу Жана, поворачивается и громко кричит:
- Э-э-э! Рапаны! Строиться! Дедушки приехали!
Тут же из дальней сушилки выбегает десяток «молодых» и, наполняя расположение конским топотом, бежит к нам. Выстроившись в шеренгу они замирают и встревоженно смотрят на нас.
- Самцы, ебать! - вставив руки в карманы развязно комментирует Душенков.
- Что за смотр? - звучит у нас за спиной голос командира роты Шкулькова.
- Знакомимся с молодым пополнением, трщ старший лейтенант, - первым находится что ответить Коль.
- Ну-ну... - задумчиво кивает офицер, - всем вольно, разошлись!
Новобранцы на мгновение зависают, находят взглядом старшего сержанта, терзаясь в выборе, чья власть важнее. Демченко выразительно таращит глаза и нетерпеливо кивает куда-то в сторону, поджав губы. Молодые быстро ориентируются и расходятся по расположению, чтобы через несколько минут снова собраться в дальней сушилке. Расходимся и мы.
- Ну что, как выступили? - спрашивает Жуковец, когда я раскладываю в тумбочке свои вещи.
- Предпоследнее место, - отвечаю я равнодушно, на что он тут же смеётся и кладёт мне на плечо руку.
- Много пропустил?
- Семь... Слушай, Санёк, - перевожу я тему, - кто сейчас вместо Душена коптëр? Шапка мне нужна, спëрли в Минске.
- Щя у малых заберу, ты им свою отдашь, - он берёт с тумбочки мою шапку и вертит в руках, - да-а-а, - оценивающе улыбается Жук, - чмо редкостное. Ладно, сейчас новую принесу.
Через несколько минут он возвращается из дальнего расположения, подбрасывая в руках новую шапку.
- На, примерь, - Жук бросает мне головной убор, который приходится как раз в пору, - слушай! - вдруг спохватывается он, - никогда не угадаешь, кто у наших малых сержантом на доп подготовке был!
- Ну-у-у! - нетерпеливо тороплю его я, - не знаю, рассказывай!
- Бандюк! - восклицает Жук и тут же заходится в приступе смеха.
- Бандюк!? - недоуменно переспрашиваю я, - тот самый? Подневольный?
- Ага, - кивает Жук сквозь неунимающийся смех, - он самый.
- А кто его вообще на сержанта отправил? Он же, мало того, что тупой, так ещё ни отжаться, ни подтянуться не мог?
На это Жук лишь пожимает плечами.
- Из него сержант хоть нормальный получился?
- Ага, конечно! - снова смеётся Жуковец, - малых так щемил, что нам за них заступаться пришлось, свои всë-таки.
- И почему из таких убогих постоянно ублюдки получаются? - вздыхаю я, - ты Граховского помнишь с КМБ?
- Помню конечно, а что?
- Он же в Светлогорске служит. Лох последний в роте. Ему Жан прдсрачников надавал и с кровати выгнал.
- Заебись! - снова смеётся Жук, - а таким важным на КМБ был.
- Вот и я про то. Как говорится: «не дай бог свинье рога, а мужику панства». Духи хоть нормальные?
- Сам посмотришь, - Жуковец загадочно ухмыляется и встаёт с кровати, - разные есть.
Утром я выбираю в коптëрке самую хорошую шапку и перед построением на завтрак осматриваю молодых. В глаза сразу бросается худой высокий новобранец с моей трофейной шапкой на голове.
- Фамилия, - киваю я ему, не выпуская руки из карманов.
- Рядовой Бартош, - чеканит солдат.
- На, носи на здоровье, - напутствую я и водружаю ему на голову шапку, - а это говно выбрось, рядовой Бартош.
Он неуверенно теребит в руках старую шапку, потом глядит по сторонам и срывается с места в направлении санузла.
- Выбросил! - рапортует он, вернувшись в строй.
- Да расслабься ты, - усмехаюсь я.
- Есть! - отвечает он.
Я смотрю на него и невольно улыбаюсь. Ещё совсем недавно мы были такими же испуганными и дëргаными. Так мало времени нас разделяет, и так много армейского опыта. «И встретят вас там не немцы с вилами, не французы», - вспоминаю я слова пожилого офицера из облвоенкомата, - «а такие же парни, как и вы, но с другими глазами...»
- Самец! - зачем-то хвалю я молодого и занимаю место в голове колонны.
За завтраком, а точнее за утренним приёмом пищи, мы занимаем первый, самый дедовский стол. Только Семуткина с нами нету, ему ещё «не пологен». Вместо него с нами сидит Демченко. Нам можно не торопиться, поесть мы успеем с запасом. Вскоре в столовой появляется помощник дежурного по части. «Ох, и везёт же мне с ним!», - мелькает злобная мысль, и я сосредоточенно всматриваюсь в утренний плов, упорно не замечая старшего лейтенанта Аношко.
- Витя, привет, - внезапно звучит у меня над самым ухом, и я, изображая удивление, встречаюсь взглядом со своим начальником. Я тут же привстаю и, сквозь набитый рот, произношу:
- Здравия желаю, трщ старший лейтенант.
- Блядь, нахуй! - тут же вскипает Аношко, - ты, блядь, охуел, нахуй!? Ты ещё руки в карманы засунь и посвистывай, когда с тобой непосредственный начальник разговаривает!
Все за столом замирают от неожиданности и недоуменно смотрят на Аношко. Он, тем временем, срывается с места и отходит от нас на десяток метров к окну хлебореза.
- Рядовой Гурченко! - жутко картавя с истерическими нотками выкрикивает лейтенант.
- Я! - громко рапортую, поднявшись в полный рост.
- Ко мне! - кривя тонкие губы командует старлей.
Я выхожу из-за стола и не спеша, что, очевидно, ещё больше нервирует Аношко, подхожу к нему. Шапку я предусмотрительно оставляю на скамейке, чтобы не утруждаться воинским приветствием. Последние три шага я нарочито картинно чеканю и вытягиваюсь в стойке «смирно».
- Товарищ старший лейтенант! - монотонно бормочу я, - рядовой Гурченко по вашему приказанию прибыл!
Аношко довольно улыбается, зачем-то осматривает меня, после чего, надменно осклабившись, произносит:
- Как сыграли? Последнее место, я слышал?
- Предпоследнее, - безразлично поправляю я его.
- Хех.. - усмехается он, - мне тут Герасим рассказал, что ты умудрился поебаться съездить?
- А он уже откуда...? - со стоном спрашиваю я.
- Ему дирижёр рассказал, - хитро щуриться лейтенант.
- Бля... - я устало вздыхаю и смотрю себе под ноги.
- Ла-адно, - в своей манере тянет лейтенант, - иди завтракай, я в клубе тебя буду ждать.
Я возвращаюсь за стол, где все наблюдали за разыгравшейся сценой.
- Он что, всегда с тобой так? - недоуменно спрашивает Демченко.
- Да я уже привык, - отмахиваюсь я и приступаю за остатки завтрака.
- Как ты с ним вообще работаешь вместе? - Демченко улыбается краем рта, глядя на меня округлившимся глазами.
- Да похуй! - с ухмылкой отвечаю я, и от меня тут же во все стороны кругами расходятся волны главного дембельского заклятия. На свободных столах мелко вздрагивают приборы в стаканах, а окна гулко дребезжат, будто при землетрясении.
- Это да, - соглашается сержант и расползается в заразительной улыбке, - тебе уже похуй, - и тоже запускает по столовой круги возмущения силы.
- Мне тоже, если что, похуй! - сквозь набитый рот восклицает Жан, - и пол под нами едва заметно вздрагивает. Мы дружно смеёмся, сплетая новоявленную нам силу в тугой дембельский канат.
- Слышь, кинокрут! - прерывая смех толкает меня Жан, - а я понял, кто наше вино пизданул. Горбачёв, получается, и пизданул! Больше некому!
- А ты только сейчас понял? - смеюсь я.
- Что ещё за вино? - вмешивается Демченко.
- Долгая история, - вздыхаю я, - в роте всë расскажем. Много чего есть рассказать...