Из воспоминаний леди Джорджианы Блумфилд, жены лорда Блумфилда (Джон Артур Дуглас), английского посланника при Петербургском дворе (пер. с англ.)
Суббота, 18 октября 1845. Мы прибыли в Петербург около 1 ч. пополудни на пароходе "Наследник Александр", принадлежавшем одному из пассажиров, - г-ну Александру Берду. Я была поражена необыкновенным видом рабочих на многочисленных барках, мимо которых мы проезжали. Они все одеты в бараньи тулупы; у них меховые шапки и громадные перчатки без пальцев. Они мне показались совершенными дикарями.
Велик был мой восторг, когда мы, наконец, приехали к себе, в посольство, помещавшееся в доме Струкова на Английской набережной. Днем я сделала первую прогулку по городу в экипаже. Я была очень поражена красотой города, особенно Зимним дворцом, Адмиралтейской площадью и церквами; размеры их очень велики, а костюмы часовых и мужиков мена весьма забавляли. Мостовые были отвратительны и растрясли меня совершенно. Эта тряска могла сломать не только все пружины экипажа, но и все кости тела.
Я познакомилась с графиней Воронцовой-Дашковой (Александра Кирилловна), рожденной Нарышкиной, с графиней Софьей Бобринской, которая впоследствии сделалась моим лучшим другом и была, без сомнения, одной из очаровательнейших женщин, которых мне когда-либо приходилось знать.
Она была близким другом Императрицы (Александра Федоровна) и постоянно виделась с нею, но никогда не хотела занимать никакого официального положения при дворе после своего замужества, хотя она была фрейлиной императрицы Елизаветы Алексеевны, а муж ее, граф Бобринский (Алексей Алексеевич), имел большое сходство с бюстами императрицы Екатерины.
Дом Лавалей, на Английской набережной, один из лучших в Петербурге, был полон произведений искусств и вмещал в себе богатую коллекцию египетских древностей. У Ивана Степановича Лаваля был сын Владимир, закоренелый игрок. Отец с ним постоянно ссорился и, заплатил несколько раз его долги, объявил, что больше никогда этого не сделает.
Вскоре после этого молодой человек пришёл заявить, что снова проиграл значительную сумму и что он решился покончить с собой, если долг его не будет заплачен. Отец, думая, что это была лишь пустая угроза, не изменил своего решения.
Тогда молодой человек пошел к себе в комнату и застрелился, к полному отчаянию своих несчастных родителей. Г-жа Лаваль (Александра Григорьевна) была странная особа. Она давала очень приятные обеды, на которых мы часто бывали. После ее смерти, зять ее мне рассказывал, что у нее была особая темная комната, ключ от которой она всегда имела при себе и в которую в течение 30 лет никого не пускала.
Она в эту комнату складывала всякие вещи. Так, например, после большого обеда она относила туда огарки от свечей, конфеты и т. д. Сберегая все письма и записки, которые когда-либо получила, она нередко вкладывала в них ассигнациями довольно крупные суммы. Она воображала, что она бедна.
Иногда она давала няне своих внуков по нескольку рублей на покупку пары перчаток, чулок или носовых платков, между тем как у нее были сложены дюжинами великолепные платки, присланные из Парижа, которые потом были найдены, перевязанные цветными ленточками, как были присланы. Там было 300 шелковых платьев, 70 корсетов, а в одном углу этой норы нашли старую мятую картонку с драгоценным убором из изумрудов, ценою в несколько тысяч!
У Воронцовых-Дашковых один из лучших домов в Петербурге, великолепно отделанный и меблированный.
Во время больших вечеров у них были открыты только комнаты нижнего этажа. Стены и мебель были обиты роскошным малиновым штофом с бархатными портьерами того же цвета; но меня изумляло отсутствие книг и произведений искусств во всех комнатах.
Когда я бывала у Воронцовых-Дашковых, то обыкновенно заставала хозяйку, сидевшую в очень темной комнате, в особом боскете из экзотических растений и плюща, очевидно в ожидании общества. Русские дамы, казалось, никогда ничем не занимались, и их главный интерес составлял театр; их первый вопрос неизбежно бывал тот же самый: какие пьесы ты видела?
На балу у графини Левашовой ярко освещенные комнаты открывались на великолепный зимний сад, где бил фонтан.
Барон Зеебах повез нас в лучшие меховые магазины в Гостином дворе или базаре. Старый купец низко кланялся и, после многих изъявлений своего расположения, показывал нам великолепные меха, между прочим, шубу из чёрно-бурой лисицы, ценою в 10000 р. В то время рубль равнялся трем шиллингам. Мой муж подарил мне прекрасную шубу из чёрно-бурой лисицы с собольим воротником, а также великолепное боа и муфту из соболей.
Он должен был подвергнуться лобзаниям купца; однако, по приезде домой, мы были удивлены, заметив, что мех был подменен на другой, по крайней мере, втрое дешевле. Мы тотчас же послали за объяснением; посланный наш вернулся с тем мехом, который мы выбрали и сказал, что это была ошибка; но без сомнения купец ею бы охотно воспользовался.
Понедельник, 3-го ноября 1845. День прекрасный, так что я в первый раз поехала на острова. В это время года они имели весьма жалкий вид, словно ряд опустошенных чайных садиков; дороги же были ужасны.
В другой раз мы ездили в Смольный монастырь. Церковь огромных размеров с колоннами из белого мрамора. Сэр Джеймс Виллие (здесь Яков Васильевич Виллие) обедал у нас. Он был лейб-медиком императора Александра I, всегда сопровождал его во всех кампаниях и путешествиях и оставался с ним до самой его кончины.
Он рассказывал мне, что был первым увидевшим императора Павла после того как он скончался: ибо за ним послали, чтобы вскрыть и набальзамировать тело и привести его в лучший вид. Таков обычай в России: тела членов императорской фамилии выставляются на смертном одре, в течение нескольких дней до погребения, и народ стекается в громадном числе, чтобы увидеть тело усопшего и целовать ему руку.
Среда, 12-го ноября 1845. Нам было очень забавно услышать, что великий князь Михаил Павлович недавно "приглашал к себе на английскую баранину", которая в Петербурге считается большим лакомством.
Оказалось, что это была бедная овечка, которую выслал мне мой отец; она сломала себе по пути ногу, вследствие чего пришлось ее немедленно заколоть. Однако мы не могли употреблять ее в пищу, так как мясо уже испортилось: а повар наш продал ее метрдотелю великого князя в виде большой редкости.
Когда мясо подали к столу, оно, разумеется, было уже несъедобно.
Я имела долгий разговор с д-ром Роджерсом о состоянии беднейших классов в России. Крепостные у хороших владельцев, вероятно, в лучшем положении, чем бедный люд в Англии; но когда их угнетают, то для них нет никакого спасения, потому что, даже в случае обращения крестьян к властям, владелец, при помощи подкупа, обыкновенно получает решение в свою пользу, и тогда несчастный крепостной и его семейство подвергаются таким преследованиям, что предпочитают сносить всякие жестокости, чем жаловаться на своего господина.
В Петербурге и Москве множество больниц, которые порядочно содержатся: но в провинции бедному населению приходится очень тяжело от недостатка медицинской помощи, и оно сильно страдает от изнурительной тифозной горячки.
16-го ноября 1845. Получив приглашение в Царское Село, мы выехали из дому в нашей кибитке, четверкой в ряд, и приехали туда в 2 часа; нас тотчас же провели в наши апартаменты, которые находились во втором этаже дворца, прекрасные по своим размерам, но плохо меблированные, с пустым столом, несколькими стульями и с очень твердым и неудобным диваном, приставленным к стене.
Было еще три комнаты поменьше, и хотя нам предложили кровати, но очевидно рассчитывали, что мы не примем этого предложения, так как была всего одна небольшая постель в передней. После наших просьб, нам удалось получить умывальники. Мы зашли к статс-даме Барановой (Юлия Федоровна), а затем одевались к обеду.
Нас перевезли через большой двор в придворной карете и провели в царские покои, где я встретила свою португальскую подругу m-me Корреа, которая должна была тоже представляться. Император Николай и Императрица проводили эту зиму в Палермо, для здоровья Императрицы, которое было очень слабое.
Вскоре Цесаревна или наследная великая княгиня (Мария Александровна) вышла, и я была представлена ей, потом ее супругу Цесаревичу (Александр Николаевич), великой княгине Марии Николаевне, ее супругу герцогу Максимилиану Лейхтенбергскому и принцу Александру Гессенскому, брату Цесаревны.
Немедленно после представления мы пошли к обеду. Я следовала за императорской фамилией и сидела за столом рядом с обер-гофмаршалом. Была многочисленная свита, и придворных было, как мне показалось, от 150 до 200 человек. Я сидела против Наследника; во время обеда играл оркестр.
После обеда мы на короткое время перешли в гостиную, где я познакомилась с двумя замечательными старушками: графиней Апраксиной и княгиней Долгорукой, которые были фрейлинами императрицы Екатерины и сопровождали ее во время ее путешествия в Крым. Они были украшены множеством орденов, которые они носили на левом плече.
Было четыре дежурных фрейлины; они носят бриллиантовый шифр Императрицы на голубом банте. Около 6 часов мы возвратились в наши комнаты, где я была рада отдохнуть до 9-ти часов, когда переоделась, и затем мы возвратились в императорские комнаты, и нас повели в маленький театр, принадлежащий дворцу, где были сыграны две французские пьесы.
После спектакля был ужин, сервированный на маленьких круглых столах. Меня поместили за столом Цесаревича. Цесаревич обходил столы и разговаривал с гостями. Лишь только ужин окончился, мы немедленно откланялись и возвратились в Петербург, около 3-х часов ночи.
Царскосельский дворец великолепен, и комнаты, занимаемые императорской фамилией, те самые, в которых жила императрица Екатерина II; он поддерживаются в точно таком же виде, как были при ней. Паркет в одной комнате инкрустирован перламутром; я также была изумлена удивительной и редкой коллекцией янтаря.
Мы видели детей Цесаревича: славного мальчика лет двух и его сестер. При них английские няни. Последних особенно ценят в России, и их обыкновенно нанимают в лучшие русские дома. Одна дама мне рассказывала, что няня-англичанка, жившая у нее несколько лет, перешла от нее к княгине Б., которая платила ей 70 фунтов стерлингов в год, кроме множества подарков.
Однажды, когда эта дама зашла к княгине, няня пришла сказать, что желает кареты и четырёх слуг, чтобы выехать кататься с ребенком. Это требование было тотчас же исполнено, и няню вскоре увидели сходящую по парадной лестнице в сопровождении выездных лакеев!
Обедая однажды у Нарышкиных, я была удивлена тем, что разговор вели особенно шумно и оживленно. Оказалось, что партии разделялись на поклонников и противников Полины Виардо-Гарсии, примадонны Итальянской оперы и еще какого-то артиста. Споры, которые из-за этого поднялись, были положительно смешны.
Я разговаривала с одной из моих подруг, которая мне рассказала, что когда она жила в …, то была однажды утром удивлена исчезновением ковра с лестницы, который был унесен за ночь. Медные палки, прикреплявшие ковер, были разбросаны, и вору удалось скрыться незамеченным. Когда лорд Кланрикард был послом, то у него украли сбрую, отделанную серебром.
Мне говорили, что Рождество и Пасха самое удобное время для краж, так как тогда обыкновенно делают подарки друг другу, и прислуга, как говорится "robs Peter to pay Paul", т. e. обкрадывает своих господ не столько для своей собственной пользы, сколько для своих друзей.
21-го декабря 1845. Мы были перепуганы запахом дыма в моей гостиной и, осмотрев камин, заметили, что ковер, находившийся возле него, начал тлеть. Ужасный запах предупредил нас об опасности; а иначе дом, вероятно, вскоре был бы в пламени.
Однажды, вскоре после моего приезда в Петербург, я была разбужена ночью пушечными выстрелами из крепости. Я не могла понять, что это означало, и спросила мужа, который отвечал мне: "Ах, это, ничего - это только наводнение".
Так как, по описанию наводнения 1824 года, я составила себе ужасное представление о наводнениях, то очень встревожилась и советовала встать и приготовиться к опасности. Однако я успокоилась, когда узнала, что стреляют лишь только потому, что вода на Неве поднимается выше своего обычного уровня.
Графиня Бобринская, которая жила на берегу одного из каналов за Английской набережной, говорила мне, что во время большого наводнения в 1824 году обломки плавали на высоте первого этажа и что когда вода спала, то около самого ее дома нашли не менее восемнадцати трупов.
Вообще, подвалы домов в Петербурге осенью часто затопляются. Дома построены на сваях, и мне говорили, что когда летом вынимают двойные рамы, то их нумеруют и сохраняют, но осенью приходится обыкновенно их переделывать, так как окна изменяют свою форму!
Гранитные набережные великолепны, но частью от дурного фундамента, частью н от действия морозов, плиты шатаются и изменяют свое положение. Во время сильных морозов моя вуаль зачастую представляла собою кусок обледеневшей ткани, лошади и сани покрывались инеем, а снег так сух, что как пыль рассыпается и хрустит под ногами. Колеса карет едва передвигаются.
Однажды я поехала расписаться к принцессе Ольденбургской и, хотя карета моя была закрыта и в ней была грелка, тем не менее, чернила замерзли на пере, прежде чем я успела написать свое имя. В тот же день г. X. катался на коньках на Неве, против наших окон, и с катка прошел небольшое расстояние пешком. Катаясь, он согрелся, но потом сильно озяб и когда вернулся домой, то увидел, что шапка у него примерзла к голове, и он не мог снять ее!
Удивительно, как русский человек легко переносит перемену температуры от сильной жары к сильному холоду. Кучер выйдет из своей комнаты, в которой нестерпимо жарко, и безнаказанно просидит несколько часов на козлах в сильнейший мороз.
Почтальоны, по большей части молодые парни, нередко засыпают на своих лошаденках и замерзают до смерти; впрочем, это случается обыкновенно, если они выпьют водки. Многие из наших мужиков умели читать и писать, но были очень невежественны и суеверны; они крестились, проходя мимо церкви, и строго соблюдали Рождественский и Великий посты.
Во время постов они не прикасались не только н мясной пище, но даже к молоку, маслу и яйцам. Наш дворецкий Фока (он был прекрасный человек) всегда заметно худел во время этих постов; на Страстной неделе, чулки висели как мешки на его худых ногах. Я часто заставала его в передней за чтением Библии по-славянски.
Наш кучер носил кафтан и красный кушак, сделанный из кашемира, сложенного в несколько раз; когда он изнашивал его, то приносил показать нашему дворецкому, и платье оказывалось полно насекомых, хотя по виду кучер наш был одним из красивейших в Петербурге.