Наши женщины прощают нам нашу слабость,
Наши женщины прощают нам наши слезы,
Они прощают всему миру смех и веселье,
Даже Аргентине…
Какая боль, какая боль,
Аргентина – Ямайка 5:0.
Весь мир для меня сейчас сжался до размера футбольного мяча, глянцево белеющего передо мной на потëртом покрытии спортивного зала. Один удар. Всего один точный удар, и мы остаёмся в игре. Я делаю разгон…
На Кубок бригады в Светлогорск мы ехали весело и дружно. Три команды патрульного батальона, сборная стрелковой роты и мы, команда «шары», главные фавориты розыгрыша. В гудящем и тревожно подрагивающем ПАЗике места хватило для всех, и для вальяжных, нарочито расслабленных дедов, и для свободно вздохнувших наконец черпаков, и для нас с Колем. Из младшего призыва не ехал никто, ведь не было его больше, младшего призыва. Дедушки наши уволились ещё до нового года, уступив своё место на армейском Олимпе заждавшимся черпакам. Черпаки эти, не веря своему счастью, осторожно и опасливо надели на головы короны, расправили сутулые плечи, но добрыми пока не стали, пока нету тех, за чей счёт можно добрыми быть. Молодое пополнение уже прибыло, но пока на карантине, проходит курс молодого бойца, поэтому в иерархии роты, по сути, ничего не поменялось, только дедушек не стало. Мы с Колем, как годичники зависли где-то между средним и старшим призывом, официально мы ещё не дедушки, но по факту уже ими являемся. Вожделенная «сотка» у нас начнётся в один день с остальными дедами, и единственное отличие состоит в том, что для нас это будет «пятидесятка», то есть ещё пятьдесят дней мы сможем есть своë масло сами, чему не очень-то и расстроимся.
Соревнования устроили по олимпийской системе – в каждом матче сетки кто-то вылетает, а кто-то идёт дальше. В одной четвёртой нам выпала отдельная рота из Мозыря, и мы дежурно, не тратя лишних сил, расправились с ними как питон с небольшим зайцем. Я стоял в основном без работы и скучающе смотрел, как товарищи по команде раскатывают оппонентов с комфортным счётом 4:0. А вот дальше, в полуфинале мы попали на первую патрульную, она же рота спецназа, и матч для нас, а точнее для меня конкретно, начался хуже некуда. Едва разведя мяч с центра их нападающий двинул вперёд и внезапно пробил. И всë для него сошлось в этом ударе: внезапность, сила, удивительная точность, да и я немного потерял ворота и попался на противоходе. Мяч, после моего отчаянного броска, предательски нырнул у меня под ладошкой так, что я только кончиками пальцев смог слегка его приласкать на прощание и проводить взглядом в дальнюю шестёрку, под самую штангу. Группа поддержки в оливковых беретах взорвалась ликующим криками, и наши соперники, одобрительно хлопая по плечами героя момента, потрусили на свою половину. Я поднялся на ноги и встретился взглядом с застывшими в немом упрëке с разведёнными в стороны, точно по команде, руками Семуткиным, Колем и Жандаровым. Я виновато сжал губы, тоже развëл руками и покатил им выуженный из сетки мяч. Опустив головы Коль и Жандаров отправились в центр площадки для розыгрыша мяча.
«Вратаря проверяй», - услышал я краем уха переговоры соперника. Всë понятно, почуяли слабость вратаря и решили бить при каждой возможности. Так и случилось. Но их команду ждало большое разочарование: я брал все их удары и тут же разрезал оборону удачными вбросами мяча. Как итог, к концу первого тайма мы вели со счётом 4:1. Однако, во втором тайме ситуация начала меняться. Полгода в автороте не могли не сказаться на физических кондициях, и вот уже Коль, выпускник физкультурного факультета, с раскрасневшимся лицом перестал убегать из обороны, тяжело дышащий Семуткин, который в самом начале КМБ запрыгнул на вершину рейтинга лучших новобранцев, да так и остался на ней до присяги, теперь едва ли не пешком возвращался с чужой половины поля, контрактник Кольцов просто потерялся в агрессивном футболе соперника и начал ошибаться раз за разом, и только двужильный Жандаров пытался на технике терзать чужую оборону, но спецназовцы, даже не запыхавшиеся к этому времени, затаптывали его числом и мощью. На мои ворота обрушился шквал ударов, прострелов и навесов, и почти все их я отбивал и перехватывал. Однако, к финишному свистку мы катились, а точнее жалобно скрипели ржавыми колёсами, со счётом 4:4. Все же, за победой в концовке мы побежали, но, перехватив мяч в центре поля, соперник вывел на мои ворота сразу двух игроков. «Будет бить сам!» - быстро решил я, взглянув на старшего лейтенанта Тарана, летящего с мячом на мои ворота, - «победный точно сам будет забивать», - и выдернулся на нападающего. Таран сделал несколько обманных финтов, и я легко позволил себя обмануть, всем своим видом заваливаясь влево. Он резко рванул вправо от меня и хлëстко с левой пробил точно в уже подвëвшую меня в начале матча шестёрку. Но всë же я его перехитрил. С таким приятным звуком и стремительной тяжестью мяч встретился с моей перчаткой в самом уголке ворот, куда я бросился сразу после обманного движения. «Плац!» - звонко прогудел мяч и ушёл на угловой. «Сука!» - сквозь зубы простонал лейтенант и зло пнул отскочивший обратно к нему мяч. «Ф-с-с-с-с», - пронзительно прошил пространство спортзала звук финального свистка.
- Серия пенальти! – громко объявил судивший встречу начальник спортивного отдела капитан Мазур.
- Да какие пенальти!? – возмутился Таран, ещё не пришедший в себя после досадного промаха, - дай хоть угловой разыграть! Сейчас забьём!
- Я вам и так на последнюю атаку накинул, - отмахнулся капитан, - иди, монетку будем подкидывать – кому первому бить, - Шара! – прокричал он уже нашей команде, - капитана сюда!
Недовольно поморщившись, лейтенант вразвалку поплëлся к рефери. Туда же потрусил пыхтящий Коль.
К нашему счастью, пенальти требуют только нервов и мастерства. Я взял два удара из четырёх пробитых соперником, а наши забили все четыре, и мы с общим счётом 8:6 прошли в финал, где нас уже ожидала команда Светлогорска. И то ли нас опять подвела физическая форма, изрядно измотанная спецназом, то ли сопернику помогли родные стены, но матч закончился снова вничью. На табло в этот раз финальный свисток встретили две застывшие двойки. 2:2, и опять серия пенальти.
Когда свои удары пробили все, включая запасных, счёт всë ещё оставался равным, и серия пошла было на второй круг. Но, когда Жандаров с мячом под мышкой уже направился к воротам, кто-то из соперников вдруг выкрикнул:
- Товарищ судья, у них вратарь не пробивал!
- Да? – озадаченно переспросил Мазур и тут же нашёл меня взглядом, - ну давай, вперёд, - кивнул он в сторону ворот, - всë по-честному, все должны бить.
Нужно ли объяснять, что бить по воротам не дело вратарей, и это далеко не самая сильная моя сторона? И вот я стою перед мячом. Мой удар решающий. Соперник свой пенальти уже реализовал, и от меня сейчас зависит продолжится ли серия дальше, или кубок на год так и останется здесь, в Светлогорске. Я бросаю взгляд на ворота, делаю три шага назад и после небольшого разгона посылаю мяч в цель. Время будто густеет, застывает для меня тягучим янтарём, и я как в тумане наблюдаю за медленно вращающимся в полёте мячом, успеваю посмотреть на вратаря, который, судя по всему, решил стоять по удару и теперь просто завалился на колено, провожая взглядом мой снаряд, летящий точно в верхний угол. Удар вышел настолько точный, что шансов у кипера нет никаких, и мяч, достигнув цели, попадает в солнечное сплетение ворот, в самую девятку… Вот только точности в ударе оказывается слишком много – мяч с глухим стуком ударяется о крестовину и отскакивает обратно в поле. Вратарь тут же вскакивает и, воздев кулаки вверх, несётся к партнёрам по команде с ликующим воплем, а мои товарищи, точно сговорившись, закрывают лица ладонями и будто бы становятся каждый сам по себе: кто-то садится на корточки, кто-то отворачивается. Я упираюсь руками в бока и бессмысленно смотрю себе под ноги. Мимо меня лениво прокатывается предательский мяч и укатывается куда-то за спину. «Вот так себя, наверное, чувствовал Роберто Баджо в финале чемпионата мира», - подумается мне позже, может завтра, или послезавтра, но не сейчас. В голове полный кавардак и растерянность. Я опускаюсь на корточки и смотрю на стёртые носки кед.
- Нормально, почти попал, - слышу я откуда-то сверху, поднимаю глаза и вижу Семуткина, - пошли на вручение, - говорит он и хлопает меня по плечу.
Медали вручают только золотые, и мы просто стоим и молча смотрим на радость победителей.
- Кормить ещё будут? – вдруг спрашивает Жандаров.
- Кому что… - вздыхает Коль, - а тебе лишь бы пожрать.
- Это всегда на первом месте, - усмехается Жан в ответ.
- Светлогорск на первом месте, - ворчит Коль.
- Ну что? – врывается в тихий разговор подошедший капитан Мазур, - на Республику едем, чемпионы недоделанные?
- Кто, мы? – удивляется Семуткин.
- Ну а кто? – усмехается капитан, - не этих же брать, - кивает он в сторону победителей, потом, подумав, добавляет: - не, ну два человека у них толковых есть, их тоже возьмём, а так ваша команда объективно лучшая была. Когда в часть вернёмся, мне список: вратарь и четыре полевых, ещё двое светлогорских будет. Старт двадцать пятого февраля в Минске в части тридцать три десять в Околице, перед соревнованиями неделя сборов здесь в Светлогорске – физуху подтянете, а то совсем выдохлись во втором матче. Так что готовьтесь! – он хлопает по спине стоящего рядом Жандарова и уходит разговаривать с чемпионами. Мы несколько секунд растерянно молчим, а потом Жан, сжав кулаки, выдаëт ликующее: «заебись!», и нами овладевает оглушающая радость. Уже только в автобусе я сопоставляю даты и понимаю, что соревнования попадают аккурат на Алесин день рождения, на который я клятвенно обещал взять отпуск, или хотя бы увольнение. Этот факт заставляет задуматься и немного огорчает. Что ж, нужно над этим поразмыслить, но я подумаю об этом завтра.
* * *
Перед моими глазами уже который час мерцает своей скудной частотой монитор штабного компьютера. Глаза режет, словно от мелкого морского песка, да ещё добавляет напряжения назойливо гудящая лампа дневного света. В кабинете подполковника Москалëва уже полчаса как сгустились тягучие сумерки, настырно ползущие через большие казённые окна, сквозь пыльные печально-бежевые, побитые временем жалюзи. Короткий зимний день быстро пробежал свою спринтерскую дистанцию да и завалился за пригорок, где и проваляется до утра, чтобы завтра опять, так же быстро промелькнуть, моргнуть в мутных окнах и кануть песчинкой в огромных часах дембельского метронома.
- Как, кстати, сыграли? – вдруг спрашивает, взглянув на меня поверх очков, подполковник.
- Второе место, - не отрываясь от монитора отвечаю я.
- Угу, - мычит себе под нос Москалëв и продолжает перекладывать документы, - молодцы, - добавляет он как-то автоматически и бездумно. Вновь кабинет заполняет тишина, разбавляемая только клацаньем клавиш и шелестом бумаги.
Передо мной неровной стопкой топорщатся листки и записки, заполненные какие-то от руки, какие-то распечатанные на принтере, но содержание у всех одинаковое – это список поощрений для личного состава от всех подразделений к грядущему дню внутренних войск, и моя задача превратить эти записки в один электронный документ, понятный и чёткий. Вот и моя рота. В основном всем «трëхсутки», наш командир на это щедрый. Меня в этом списке, естественно, нету, номинально к роте я не отношусь. О! А вот и подразделение «клуб»! Читаю единственную строчку, а потом в недоумении перечитываю снова: «поощрить рядового Гурченко… Наградными наручными часами…»
- Наградными наручными часами, - повторяю я вслух и нервно смеюсь, - это пиздец, - не удерживаюсь я от комментария.
- Что такое? – отвлекается от документов Москалëв и нахмурившись смотрит на меня.
- Да вот, трщ полковник, - указываю я на монитор, как на что-то живое, неприятное и провинившееся, - часами награждают.
Он продолжает вопрошающе смотреть на меня, не произнося ни слова, и я поясняю:
- А я у Аношко «трëхсутку» просил. У меня день рождения через две недели, на хрена мне эти часы? У меня вон, - трясу в воздухе ладонью, дробно стуча браслетом часов, - есть уже. Я домой хочу съездить.
- Приказ кто составляет? – спокойно глядя поверх очков спрашивает Москалëв и тут же отвечает на свой вопрос: - ты составляешь. Вот и впиши себя в приказ на «трëхсутку» от роты.
- А так можно? – удивлённо спрашиваю я, но подполковник уже переключил своё внимание обратно на документы и снова молчит. Возвращаюсь в раздел «рота боевого и материально-технического обеспечения» и вписываю свою фамилию в пункт «поощрить трëхсуточным увольнением». Так, а что с часами?
- А что с часами, трщ полковник? – озвучиваю я свой вопрос.
- С какими часами? – хмурится он.
- Ну… - я указываю на монитор.
- А, с этими… Да ничего не делай, пусть остаются. Думаешь, кто-то будет фамилии сверять? Заметит, что ты два раза указан? Не смеши.
Я продолжаю работу. Остаётся подбить несколько мелких подразделений и всë, можно на печать. Потом на подпись комбригу, и останется только дождаться увольнения. Целых три дня на воле… Внезапно в дверь раздаётся стук, и она тут же открывается.
- Разрешите войти, трщ полковник? – скороговоркой проговаривает Аношко, заглянув в приоткрывшуюся щель, и сразу входит в кабинет, - товарищ полковник, - начинает было он, но осекается, уставившись на меня, - а вставать не учили, когда непосредственный начальник в помещение входит? – нервно спрашивает он.
- Так это… - я растерянно озираюсь на Москалëва, указывая в его сторону ладонью. По уставу я не должен вставать, если в помещении находится офицер, выше по званию, чем вошедший.
- Всë правильно, Витя, не вставай, - подхватывает подполковник, - а ты, Коля, сначала дослужись до полковника, а потом будешь здесь командовать. Ты лучше посмотри на свой внешний вид. Что с формой? Я понимаю Витя ходит в обносках, так у него переодеться даже не во что, а ты что, форму постирать не можешь? Вроде жена есть. Ходишь как чмо, идеологический отдел дискредитируешь.
- Трщ полковник, - сбивчиво бормочет в ответ лейтенант, - вы бы при солдате хотя бы… - он сжимает губы в полоску и становится белым, как полотно, - субординация все-таки…
- Хотел чего? – Москалëв откидывается на спинку стула и, наклонив голову вбок, пытается словить блуждающий взгляд посетителя.
- Рапорт на отпуск принёс, - глотая обиду произносит лейтенант, - подпишете?
- Клади на стол, - кивает подполковник и вновь принимается за документы, - время будет – гляну.
- Разрешите идти? – спрашивает Аношко, на что Москалëв ворчит в ответ что-то сумбурное и, не поднимая взгляда, машет ладонью в сторону двери.
- Витя, ты долго ещё? – вполголоса бросает лейтенант, проходя мимо меня.
- Минут двадцать, думаю, может полчаса.
- Потом в клуб подходи, я ждать буду. Разговор есть, - он многозначительно мне кивает и скрывается за дверью.
- Что ему от тебя надо? – спрашивает Москалëв, когда шаги за дверью стихают.
- Понятия не имею, - хмыкаю я в ответ и принимаюсь за работу.
- Расскажешь потом, - бормочет себе под нос подполковник, и дальше мы снова молча работаем.
Когда я прихожу в клуб, мой начальник увлечённо рубится с орками на компьютере, включив звук на весь радиоузел. Я приоткрываю дверь и, застыв на пороге, словно вампир, не смеющий зайти без приглашения, коротко стучу.
- Разрешите войти? – спрашиваю я и, вопреки устоявшемуся обычаю, не захожу сразу после вопроса, а жду разрешения.
- Я заебался тебя ждать уже, - не глядя на меня ворчит Аношко, ставит на паузу игру и приглашающе машет ладонью, - заходи давай, чего застыл? Садись, разговор есть.
Я захожу в кабинет и сажусь на стул возле пианино.
- Ка-а-а-роче, - стандартно тянет старлей, - я тут узнал, что ты на соревнования уезжаешь?
- Ну да, - отвечаю я, уже начиная догадываться о предмете беседы.
- Ну, надо, чтобы ты не ехал, - разводит он руками.
- А как я не поеду? – усмехаюсь я, - если я в списке уже. Отказаться просто так я не могу.
- На медкомиссии скажешь, что надкостница болит, играть не можешь.
- А что такое надкостница? – озадаченно спрашиваю я, - и где она вообще?
- Блядь… - раздосадовано тянет лейтенант, - ну вот смотри, - он вытягивает ногу и тычет пальцем куда-то себе в голень, - ну здесь где-то… Я сам точно не знаю… Бля, Витя, ты же сам понимаешь, что тебе на хуй не нужны эти соревнования, ну придумаешь что-нибудь.
- Вообще-то, я хочу ехать, - с вызовом произношу я и встречаюсь с ним взглядом.
- Хм, - он криво ухмыляется и медленно, будто в удивлении, мотает головой, после чего меняет тон на холодно-отстранённый и произносит: - ну тогда учти, что у тебя ничего не получится, что ты задумал.
- А что я задумал? – так же ухмыльнувшись спрашиваю я.
- Блядь!!! – вдруг срывается на крик Аношко, - ну ты же что-то планируешь!? И это у тебя ни хуя не получится!
- А что я планирую? – недоуменно возражаю я, - трëхсутку вы мне уже не дали, в отпуск вы не можете меня не пустить, на дембель тем более.
- А кто тебе про трëхсутку сказал? – вспыхивает он, - дружок твой Москалëв?
- А ничего, что все приказы в части через меня проходят? – усмехаюсь я, наслаждаясь его истерикой.
- Короче, - выдыхает лейтенант, принимая внешне спокойный вид, - попробуй только поедь, - затем он встаёт и, застегнув бушлат, идёт к выходу. Остановившись возле стола он одним резким движением сбрасывает с него газеты, документы, какие-то провода и коробки. Затем смотрит на меня и сквозь зубы цедит: - и начни здесь убираться наконец!
Дверь за ним захлопывается, а я не спеша начинаю собирать с пола разбросанные вещи и бумаги. Мне не тяжело, на мой дембель это никак не влияет. Вообще, после нового года время как будто перевалилось через невидимый барьер и потекло вспять, начало обратный отсчёт, уже не отдаляясь от жизни на гражданке, а приближаясь к дембелю, который, как известно, неминуем как крах капитализма. А впереди ещё отпуск и такая близкая «трëхсутка», когда время и вовсе ускорится и пролетит одним сладким мгновеньем.
Через несколько дней в торжестве и нарядности проходит награждение личного состава. Никому ненужные благодарности звучат в первую очередь и бесполезными словами растворяются в гулком пространстве большого актового зала, следом идут неосязаемые и не самые значимые, но такие вожделенные поощрения – заветные «трëхсутки», о которых мечтают абсолютно все, без какого-либо исключения. В этом списке звучит и моя фамилия, я внутренне ликую и победно сжимаю кулаки в немом торжестве. Меньше двух недель осталось! Скоро я поеду домой! После начинается оглашение очередных званий. Семуткин становится младшим сержантом, Жандаров ефрейтором, чему невероятно недоволен и наотрез отказывается носить жёлтую «соплю» на погонах. Демченко получает жирную лычку и превращается в старшего сержанта, на дембель, скорее всего, как и Лорченко, уйдёт уже старшиной. В конце происходит самое почётное – вручение наградных часов с гравировкой в виде герба МВД. На сцену придётся выходить для вручения. Я смотрю по сторонам, выбирая куда удобнее выбираться в проход, но вот коробочки с часами у полковника на столе заканчиваются, а моя фамилия всë не звучит. И не прозвучала. Я расслабленно оползаю в кресле и мысленно удивляюсь. «Да и хрен с ними, с часами», - думаю я, - «не больно то и хотелось, главную награду я получил, теперь можно и концерт посмотреть».
В роту мы возвращаемся поздним вечером, перед самым отбоем. На улице морозно и как-то особенно темно, не видно ни луны, ни даже звёзд. Из-за ранних сумерек зимние будни ползут медленно и натужно, в сером и унылом сумраке бесконечного вечера мир разделяется на два контрастных всеобъемлющих цвета. Черные тени голых деревьев, точно сгоревшие остовы торчат из белого снега, по которому маршируют такие же чёрные фигурки укутанных в бушлаты солдат. И только короткие и яркие дни, когда сквозь морозное густое небо пробивается наконец солнце, приносят в серый мир насыщенность и разноцветную палитру.
Ожидание зимой, да ещё и в армии дело мучительное и тягучее, словно разогретая летом на асфальте резина, тянется и тянется, и, кажется, нет ей конца. Но дни идут, отбои сменяются подъёмами, и вот, такой долгожданный, но всë равно неожиданный день наконец настаёт. Когда утром вдруг окатывает всë нутро мятным и распирающим, ломит зубы от нетерпения и начинаешь отсчитывать минуты и отсекать день событиями. Зарядка, завтрак, обед… когда же вечер?
Завтра мой день рождения, увольнительная, подписанная и аккуратно сложенная вчетверо, уже лежит в нагрудном кармане между страниц военного билета и ждёт своего часа. Действует она с завтрашнего дня, и официально я буду свободен сразу после подъёма, но неофициально можно выйти за ворота уже в ноль часов одну минуту, как только новые сутки перешагнут через порог полуночи, нужно только договориться с дежурным по части. Дело обычное, и проблем возникнуть не должно. После развода и смены караулов я с замиранием сердца иду в штаб поговорить с заступившим на дежурство офицером. Но, едва перешагнув порог штаба, я замираю перед небольшим подъёмом из четырёх ступенек и потрясённо снизу вверх смотрю на сидящего за стеклом приёмной старшего лейтенанта Аношко, на груди которого вызывающе краснеет табличка «помощник дежурного по части». Быстро беру себя в руки, поднимаюсь к окошку и просовываю лейтенанту увольнительную.
- Здравия желаю, товарищ старший лейтенант, - невольно заискивая перед начальником приветствую его я, - я в трëхсутку с завтрашнего дня, зарегистрируйте.
- В какую ещё трëхсутку? – недоуменно морщится Аношко и внимательно вчитывается в листок увольнительной, - командир роты старший лейтенант Шкульков, - монотонно читает он, после чего возмущённо смотрит на меня, - а какого… - орёт было он, но, посмотрев по сторонам, начинает снова яростным шёпотом: - а какого хуя тебе Шкульков увольняшку выписал? Я твой непосредственный начальник!
- Согласно приказу по части, - пожимаю я в ответ плечами, - в качестве поощрения ко дню внутренних войск.
- Понятно, - ворчит лейтенант в ответ, - ладно, сейчас запишу, утром пойдёшь.
- А в двенадцать можно будет? – набираюсь смелости я.
- А что ты в двенадцать ночи делать будешь за воротами? Транспорт уже не ходит.
- Меня мама будет ждать. Она с машиной договорилась. Только точно нужно сказать, я отзвонюсь – ехать, не ехать, сто километров все-таки.
- Ладно, посмотрим, - добреет Аношко, - если всë нормально – уйдёшь в двенадцать.
- Спасибо, - отвечаю я и невольно расплываюсь в улыбке.
Команду «отбой» я встречаю в неразобранной койке полностью одетый. Ждать ещё два часа, и дневальный на всякий случай в курсе, что меня нужно будет поднять, если вдруг усну. Но я не засыпаю. Сердце гулко ухает, отдаваясь в ушах африканскими там-тамами, и я то и дело, уже механически и бездумно, открываю и закрываю крышку мобильного, наблюдая за мучительно медленным ходом времени. Когда-то давно, когда мне купили мои первые детские часы «электроника 52», я целый вечер лежал на полу и смотрел, как на моих часах меняются секунды, потом сливаются в минуты, а те в часы. И даже в таком режиме время не стояло на месте, оно шло. Идёт оно и сейчас, и без четверти двенадцать я бодро вскакиваю с кровати и, быстро одевшись, направляюсь в штаб.
- Знаешь, наверное не получится, - Аношко изображает на лице скорбную гримасу и бегает взглядом по столу, двигая по нему случайные бумаги.
- А почему? – упавшим вмиг голосом спрашиваю я. Спрашиваю как-то уже по инерции, потому что всë уже для себя понимаю, но не могу просто так согласиться и уйти.
- Ну никак, понимаешь? – юлит лейтенант, - вдруг комбриг явится с проверкой, как я отчитаюсь?
- Так уже двадцать девятого, - зачем-то возражаю я, - я уже в увольнении.
- Блин, Витя, ну поедешь завтра, иди спать ложись.
- Понятно, - с печальной усмешкой тяну я и, сжав губы в полоску, отвожу взгляд в сторону, - сейчас, отойду маме позвоню, чтобы уезжала.
- Угу, - мычит Аношко, по-прежнему глядя на стол.
Я отхожу в конец коридора и достаю телефон.
- Не выпустили меня, - мрачно сообщаю я на мамино бодрое «алло», - да, езжайте конечно, не до утра же вам стоять под воротами… Ну а как я, есть варианты? Своим ходом завтра приеду… Да нормально всë, не расстроился… Ага, пока… - Я захлопываю крышку телефона и прячу его в карман. В штабе глухая тишина, и звук моих шагов разносится, кажется, по обоим этажам корпуса. Внезапно в середине крыла открывается дверь и из неё выглядывает нахмуренное лицо майора Маруняка.
- О! Витя! – восклицает он, - а ты чего здесь в такое время?
- Здравия желаю, - я хмуро приветствую майора и не спеша подхожу к его кабинету, - в увольнение ухожу сегодня, вот хотел в двенадцать уйти.
- Так ты уходишь, или как? Не понял, - майор выходит из-за двери, и я вижу у него на груди бэйдж с надписью «дежурный по части».
- Нет, Аношко не отпустил, - отвечаю я, не отводя взгляда от красной таблички на его кителе. Сердце моë длинно ухает куда-то вниз, наполняя меня внезапной надеждой.
- Ага, - кивает он и на мгновение задумывается, потом решительно указывает на меня пальцем и продолжает: - слушай, так раз ты всë равно завтра в увал уходишь, может поможешь мне с документами? Сейчас новый призыв, просто завал, видишь, ночью работаю. А мне ещё идти, - он стучит ногтем по бэйджу, - караул проверять, наряды, столовую, сам понимаешь. Так как, поможешь?
- Помогу, - уныло отвечаю я. Как будто я могу отказаться.
- Здорово! – Маруняк энергично потирает ладони и жестом зовёт меня в кабинет, - я тебе кофе пока сделаю, тебе сахара сколько?
Я понимаю, что я не только не ушёл в увольнение, я ещё и без сна остался на всю ночь, ведь работы оказывается просто прорва, настоящие «авгиевы конюшни». Всё же в четыре утра майор великодушно отпускает меня поспать. С красными от монитора и недосыпа глазами я заваливаюсь в казарму и встречаю опешившего Демченко, традиционно дежурящего по роте.
- Не понял, - удивлённо таращится он на меня, - я думал ты уже дома мамкины пирожки ешь, а что случилось, ты где был?
- Ай… - отмахиваюсь я и молча волочу ноги к своей кровати.
Два часа сна пролетают, кажется, в одно биение сердца, и команда «рота, подъём» вытаскивает меня из сонного плена, словно сапог из густой трясины. Мозг отчаянно цепляется за сладкие лоскуты разорванного сна, пытается затянуть меня обратно в мягкую топь. Я рывком сажусь на койке и принимаюсь яростно тереть глаза.
- Денис, я на завтрак не пойду, - бросаю я на ходу Демченко и выскакиваю из расположения, походя кутаясь в бушлат.
В штабе я, наконец, получаю на руки увольнительный листок и уже спускаюсь по ступенькам, когда Аношко громко окликает меня по имени. Я оборачиваюсь и смотрю на него через стеклянную перегородку диспетчерской.
- С днём рождения, - произносит он и криво улыбается.
- Спасибо, - киваю я в ответ и выхожу за дверь. А я ведь и забыл, что у меня сегодня день рождения, не думал, что это возможно, но вот…
На остановке я жду троллейбуса добрых двадцать минут. Приходит он совершенно пустой, и я вваливаюсь в настывший промозглый салон. Сидя на жёстком сиденье, хотя в военной форме это и не положено, я пытаюсь понять, едет ли сейчас троллейбус, или просто дрожит и раскачивается на месте. Стекла покрыты толстым слоем сверкающей, расписанной морозными узорами изморози, и рассмотреть через них невозможно решительно ничего. Да и что можно было бы рассмотреть в половине седьмого утра зимним утром? Темноту? А может это такой розыгрыш ко дню рождения, и сейчас троллейбус просто раскачивают из стороны в сторону солдаты в противогазах? А почему именно в противогазах? Да потому, чтобы я так и не смог уехать в увольнение. Точно, так и есть. Я даже вижу, как на стеклах начинают оттаивать очертания ладоней этих солдат. Точно, качают…
- Выходишь? – я вздрагиваю и открываю глаза. На меня с соседнего сиденья смотрит пожилой мужчина, - вокзал уже, выходишь? – повторяет он.
- Да, - сквозь отступающий сон отвечаю я, - спасибо.
Два часа на дизеле я провожу в крепком сне. Просыпаюсь уже на подъезде к Жлобину, когда сквозь ватную дремоту в сознание врывается грохот моста через Днепр. Я открываю глаза и сонно смотрю на россыпь чёрных фигурок рыбаков, усеявшую скованную ледяными оковами реку. Ещё одна пересадка, а там сорок минут – и я дома. Да, определённая прелесть в таких путешествиях есть – время проносится мгновенно. «А ведь мог бы это время провести с родителями», - вновь колет назойливая мысль и злая обида помогает сбросить остатки сна.
Дома меня встречает накрытый стол и радостные родители. Быстрый перекус, пару рюмок водки и снова в путь, меня ждёт Алеся. В голове непривычно гудит и вновь наваливается сон, пока меня подвозят на машине до трассы, где я и ловлю попутный автобус на Минск. Снова сонная трëхчасовая тряска, метро, автобус и наконец заветная дверь. Алеся улыбается и несмело, через паузу, будто пытаясь узнать во мне меня, бросается на шею своему солдату. Я крепко сжимаю её в объятиях и приподнимаю над полом. Ладони мягко топнут в волокнах махрового халата, сами собой находят тугой пояс и распускают его.
- Ну-ка! – осекает меня она и подхватывает ослабевший поясок, - за стол сначала! Для кого я готовила?!
На праздничном столе изобилие и роскошь. Это мне есть-не переесть. Попробовав всего по чуть-чуть, я довольно откидываюсь на спинку дивана, но Алеся не сдаётся и, перекинув через меня ногу усаживается верхом. В комнате уже темно, и только нервные сполохи работающего почти беззвучно телевизора тускло бросают дрожащие отсветы на пол.
- Наелся? – хитро спрашивает она и нагнувшись ставит на подлокотник небольшую коробку, - а это ещё не всë! Ещё десерт!
- Я лопну сейчас! – со смехом сопротивляюсь я, пока она кормит меня пирожными. Лицо моë уже измазано кремом и я, смеясь, наигранно сопротивляюсь, когда Алеся сдаётся и отпускает меня.
- Ну раз наелся, - говорит она со вздохом, - тогда раскладывай диван.
«Раскладывай диван», - повторяю я мысленно. Эта фраза, несмотря на тонны поздравлений за день, звучит для меня самыми приятными и самыми долгожданными словами, и я, не взирая на то, что от переедания едва дышу, с энтузиазмом принимаюсь за дело. Трëхсутка в самом разгаре, «рота, подъём» завтра никто кричать не станет, а до отбоя ещё очень далеко, отбой мы назначим, когда захотим, а захотим мы не скоро. Спать мы укладываемся далеко за полночь, и я, наконец, засыпаю крепко, легко и ясно.
Так непривычно просыпаться не по команде, а самому, произвольно, по желанию организма, понежиться ещё полчаса, поваляться, позволить себе проморгаться и собрать зрение в одну точку. Когда я открываю глаза, в комнате уже светло, яркое зимнее солнце упруго бьёт в окно, пронзая плотные шторы и разрезая комнату надвое узкой полоской света между ними. Из кухни тонкой тёплой струйкой через приоткрытую дверь проникает запах кофе. Нерастворимый по-восточному, как обычно. Я валяюсь, кутаясь в одеяло, пока Алеся не заходит с чашкой кофе и бутербродами с ветчиной на тарелке.
- Слушай, - спрашивает она, пока я жадно поглощаю бутерброды, - а ты что, на мой день рождения в отпуск, получается, пойдёшь? Или тебе ещё одну трëхсутку дадут?
- Знаешь… - растерянно тяну я, и во рту у меня мгновенно пересыхает, - тут такое дело.. – я запиваю недожеванный кусок и проглатываю его так, целиком. Алеся тем временем хмурится, и я продолжаю: - меня тут на соревнования по футболу подсосало.
- И что? – мгновенно покрываясь жёсткой ледяной коркой спрашивает она.
- Открытие двадцать пятого, - я поджимаю губы и виновато смотрю на свою девушку.
- В смысле двадцать пятого? – вспыхивает она.
- Ну, вот так, - пожимаю я плечами и глупо улыбаюсь.
- Что «вот так»? – передразнивает Алеся, - ты обещал!
- Ну я вообще-то не в пионерском лагере, я не могу просто взять и не поехать.
- Ты обещал… - уже тихо повторяет она и смотрит мимо меня куда-то в стену.
И в этот момент я готов отдать что угодно, лишь бы не ехать ни на какой футбол. Я смотрю на неё и чувствую, как неудержимо ускользает время для нужного ответа, закручивается в водовороте стремительно пустеющих песочных часов и с каждой секундой, словно в неудачной шахматной партии, только ухудшает моё положение.
- Я что-нибудь придумаю, - неожиданно для себя выдаю я.
- Например что? – скептически спрашивает Алеся.
- Ну… - я задумываюсь и блуждаю взглядом по потолку, - пока не знаю.
- Ну ладно, - теплеет она, - пей кофе, пока не остыл.
И я пью. Кофе горячий и чёрный, словно бесконечные пространства космоса, и такой же обжигающий, как мои мысли, упругим шквалом врывающиеся в распухший от бессмысленных комбинаций мозг. Как мне теперь быть? Как и рыбку съесть, и косточкой не подавиться? Ну да ладно, впереди ещё целый выходной. Настоящий, без программы выходного дня, парко-хозяйственных мероприятий и построений. А подумать время будет ещё предостаточно. Больше эту тему мы не поднимаем и просто наслаждаемся солнечным днём и друг другом. Есть только я и она, Инь и Янь, Альфа и Омега, бесконечно сладкий, влажный и тягучий выходной, когда из взаимных объятий вырваться просто нереально. И беспощадное время, точно эскимо на девятого мая, тает, отекает и льётся, липнет на руках и губах, прорывается сквозь нас наружу, сыплется мелким неудержимым песком сквозь тонкие изящные пальцы долгожданного свидания. День, а следом за ним и ночь пробегают настолько стремительно, что новое утро я встречаю в растерянности и полной неготовности к обратному пути, а ехать нужно. Из-за ремонта моста через Березину приходится делать пересадку в Бобруйске, на городском автобусе форсировать реку до станции «Березина», а там на пригородном поезде уже до деревни. Ещё несколько часов с родителями и снова на поезд, обратно в Гомель, обратно в часть. В дизеле натоплено, и поездка на этот раз меня совсем не тяготит. Трëхсутка уже позади, и я снова на службе, снова время мой союзник. Я готов хоть полгода трястись на обитом дерматином сиденье пригородного поезда, который останавливается на каждой остановке, а потом лениво, словно нехотя, разгоняется до крейсерской скорости, тянется ещё несколько километров и опять начинает тормозить. Так, медленно, не спеша, я возвращаюсь в часть. Доклад в штаб дежурному и в роту – ждать отбоя. Опять… Становится тоскливо и грустно. За окном как всегда темно и морозно, в стëкла бьёт ветер, дребезжит старыми рамами и тонко завывает в незаконопаченных щелях. Остаётся только купаться в щедрых воспоминаниях и ждать нового свидания. Надеюсь уже скоро…
* * *
- Э-э-э, расступились! – нарочито грубо выкрикивает Жандаров, когда мы приближаемся к дверям автобуса. Молодняк суетливо оборачивается и рассыпается в стороны, уступая нам проход. Мы занимаем в ПАЗике большое заднее сиденье, свалив сумки на место напротив. После нас салон заполняет молодое пополнение пятой отдельной роты. Лица молодых довольные и взволнованные одновременно. Позавчера у них была присяга, и теперь, после долгожданной трёхсутки, они опять едут в неизвестность, в другой город, в новую роту.
Я устраиваюсь возле окна. Автобус вздрагивает, и я наблюдаю как медленно плывёт за стеклом клуб с заснеженными дорожками, полоса препятствий, растянувшаяся вдоль серых плит забора, мелькает КПП, распахнутые ворота части и начинает плавно покачиваться хмурый февральский Гомель. Город, лишенный своей зелени, сливается в серый бетонный пейзаж, безрадостный и унылый, что добавляет темных тонов в и так подавленное настроение. Я всё-таки еду на соревнования. Подобно щепке в горной реке плыву по воле течения, и не выбраться, не выплыть на берег. Надо сказать, что попытку отмазаться я всё же предпринял, и пошёл со своим не самым замысловатым планом к капитану Мазуру.
Начальника по физ подготовке я нашел у него в кабинете в соседнем здании, смежном с моим клубом. Застал я его за бумагами. Когда я, приоткрыв дверь, решительно постучал по обналичнику, он с озадаченным видом что-то выискивал в очередном документе.
- О, заходи! Как раз пригодишься, - взбодрился он, увидев меня, - я тут список составляю по вам, нужно в Светлогорск подать, чтобы на довольствие поставили. Пять мест нужно закрыть, а вас четверо. Нужно кого-то ещё вписать, вы там подумайте у себя.
- Угу, - растерянно промычал я, подбирая слова для задуманного.
- А ты хотел чего? – нахмурился капитан, явно заподозрив неладное.
- Товарищ капитан, - начал я и отвёл глаза в сторону, - тут такое дело…
- Какое ещё дело? – вновь перебил меня Мазур и откинулся на спинку стула, скрестив на груди руки.
- Да с коленом что-то, - пробормотал я настолько неубедительно, что и сам себе не поверил и тут же захотел исчезнуть, испариться вон из кабинета, но, собравшись, продолжил: - болит, стреляет что-то, не смогу, наверное, играть.
- Знаю я твоё колено, - усмехнувшись отмахнулся капитан, - приходило оно уже ко мне. Аношко фамилия, так? – и он испытующе посмотрел на меня. Я в ответ промолчал, и Мазур продолжил: - на хуй его можешь послать! Не хочет он, видите ли, чтобы ты ехал! Ты же дед уже? – спросил он и развёл руки в стороны.
- Ну-у-у… - сконфуженно затянул я.
- Ой, только не надо мне сейчас втирать, что у вас дедовщины в роте нету, - кисло сморщился капитан, - а раз дед, - продолжил он незаконченную мысль, - то тебе похуй должно быть на него. Езжай, не дури головы. Протащишься неделю в Светлогорске, потом четыре дня в Минске, глядишь, и дембель ближе. Всё, - раздражённо и вместе с тем задорно махнул он рукой, - иди, не заёбывай.
- Разрешите идти? – упавшим голосом спросил я.
- Давай, - махнул капитан в сторону двери, уже не глядя на меня, - да! – окликнул он меня уже в дверях, - и пятого не забудьте мне сообщить.
Я молча кивнул и зашагал обратно в клуб на своё рабочее место. И вот я в автобусе еду на сборы. Ну не убьет же меня Алеся в конце концов. Вот только обещать не нужно было, грош цена моему слову получается…
- Чего тухлый такой, Витëк? - вырывая из вязких мыслей толкает меня в бок сидящий рядом Душенков. Тот самый пятый, которого мы дописали просто по дружбе.
- Что? - растерянно переспрашиваю я.
- Грузишься, спрашиваю, чего?
- Ай, да забей, - отмахиваюсь я, - девушке обещал на день рождения приехать, а сейчас уже не получится.
- Ха! - надменно усмехается он и вальяжно закидывает руку на спинку сиденья, - ты ей скажи: «зай, это служба, просто потерпи ещё немного». Потвëрже с ними нужно!
- Угу, - киваю я в ответ, сдерживая норовящую выскочить улыбку. На вид Душенкову едва ли можно дать больше шестнадцати, и его опыт в делах сердечных вызывает большие сомнения. Только безответная и безнадёжная влюблённость его в Марину, вершительницу кулинарных и амурных фантазий (у кого как), шилом в мешке выдаёт его за версту. В те дни, когда она дежурит в небольшом прицепном вагончике-ларьке, или, по-нашему, чипке, Душен, как его нарёк Жан по аналогии с футболистом Душаном Петковичем, доблестно сопровождает свою нимфу до туалета нашей роты, который она посещает по принципу ближайшего, и гордо, по-рыцарски охраняет её покой на протяжении всей процедуры. Марина, выходя из санузла, лучезарно улыбается своему охранителю и не спеша идёт по длинному коридору, отряхивая вымытые в холодной (другой не имеем) воде руки. И вот Душен снисходительно даёт мне совет. Что сказать, совет хороший, но бессмысленный, с девушками так не работает.
- Петрович! - вдруг орёт во всю глотку Жан так, что Душен, сморщившись, затыкает пальцем ухо, - сахарку добавь в магнитолу, не слышно нечего!
- Пошёл на хуй, Попандопуло! - в тон ему кричит из-за руля пожилой водитель.
- Попандопуло! - взрывается смехом Коль и складывается пополам.
- Попандопуло! - подхватывает Семуткин и, смеясь, хлопает Жана ладошкой по спине.
Смеёмся и мы с Душенковым. Смеётся и весь тесный автобус. Попадание сто процентов! И не то, чтобы Жан так уж похож на знаменитого персонажа из фильма, но его лицо, всегда будто бы с похмелья, пухлые губы, тяжёлые щëки и что-то неуловимо расхлябанное в поведении так точно ложится в это прозвище, что смех не утихает ещё долго. Жандаров и сам смеётся, не столько с нового прозвища, сколько с неожиданного хамства пожилого водителя, хотя от отставного военного можно ожидать всего, чего угодно.
Через два часа автобус останавливается перед распашными воротами из разноцветных тонких прутьев, расходящихся лучами из маленьких солнышек в нижних углах каждой створки, и Петрович несколько раз нетерпеливо сигналит, подгоняя нерасторопного дежурного по КПП. Из небольшой будки позади ворот лениво выходит солдат и, вздëрнув кверху воротник, кутается в него и, точно нахохлившийся воробей, неспешно шагает к воротам.
- Давай шевелись, жопа моржовая! - орёт в приоткрытое окошко водитель и даёт ещё один длинный сигнал.
Солдат флегматично бросает взгляд на Петровича и, ничуть не меняя свой размеренный темп, продолжает возиться с воротами. По всему видно - старослужащий. Наконец автобус минует проезд и медленно катится по подъездной дорожке. Казарма представляет собой двухэтажное П-образное здание, стены которого выложены мелкой кафельной плиткой. На территории городка бросаются в глаза накрытые шифером просторные веранды, пустые рамки песочниц и разнообразные железные машинки, ракеты, самолёты, горки и каркасы, давно лишённые висевших там качелей. Очевидно, что это старый детский сад. Да, можно сказать, что со временем здесь ничего не поменялось, только развлечения у детишек стали намного глупее и беспощаднее.
Молодое пополнение всем призывом размещают на первом этаже, а нас пятерых отправляют на второй к основному составу.
- Здорова, балбесы! - бросает Жан, едва мы заходим в расположение.
- Кто-то сегодня ночью перевернуться захотел? - звучит ему в ответ откуда-то сбоку насмешливо и беззлобно. Из небольшой коморки выныривает дежурный сержант и оценивающе окидывает нас критическом взглядом, - футболисты? - спрашивает он, рассмотрев гостей.
- Показывай куда падать, - вместо ответа произносит Жан и проходит в спальное отделение.
- На любые свободные, - машет рукой сержант, - потом подойдёте распишитесь только.
Мы выбираем пустующие кровати со свëрнутыми в большие рулоны матрасами у изголовья и начинаем обустраиваться. Вдруг Жан ставит сумку на панцирь койки и подходит к солдату, сидящему на корточках и что-то разбирающему в своей тумбочке.
- Здорова, Граховский, - с вызовом бросает он, и я узнаю в сидящем сержанта Граховского с нашего КМБ. Он оборачивается на голос и молча встаёт, - твоя кровать? - таким же тоном спрашивает Жан.
- Ну моя, - неуверенно отвечает сержант.
- Ну теперь моя, - усмехнувшись отрезает Жан и демонстративно садиться на постель.
- Слышишь... - дрогнувшим голосом жидко возражает Граховский и делает шаг в направлении обидчика. Жан тут же вскакивает и косым ударом ноги выписывает сержанту хлесткий пендель.
- Нахуй пошёл отсюда, уëбище! - срывается на крик Жандаров и толкает сержанта в грудь. В роте тут же все смолкают и обращаются во внимание. Граховский затравленно смотрит по сторонам, потом, не глядя обидчику в глаза, подходит к тумбочке и садится на корточки.
- Сейчас, - бормочет он, - вещи соберу, - после чего спешно выгребает своë нехитрое имущество с полок и, опустив голову, трусит в дальний угол расположения.
Инцидент исчерпан и все свидетели произошедшего возвращаются к прежним занятиям. Я смотрю на Граховского и не могу поверить, что это тот самый надменный и заносчивый сержант, который катался верхом на ползающих новобранцах и держался всегда белым господином среди жалких туземцев.
- А за что ты его так? - спрашиваю я у возбуждённого и взъерошенного Жана, когда он возвращается за своей сумкой к пустой койке.
- На КМБ вместе были, - отвечает он, рваными движениями складывая в сумку вещи, которые уже успел достать, - крыса конченная. На гражданке встречу - вообще ебало раскрою́. А ты что, знаешь его?
- Сержантом был у нас на КМБ.
- Пфф, - фыркает Жан, - как его вообще на сержантские отправили, не знаю. Видишь, за этого пидора никто даже не заступился.
- Я заметил, - киваю я, - не думал, что он такое чмо.
- Как видишь, - ворчит себе под нос Жан и, подхватив сумку, уходит занимать отвоёванное место.
Вскоре почти вся рота уезжает на патруль, и мы остаёмся одни в расположении. Вечер мы коротаем в ленинской комнате за просмотром фильмов, а после ужина, который удивляет своим невероятным отменным качеством, даже по сравнению с нашей весьма неплохой столовой, начинаем готовиться к отбою. Команду «рота, отбой» уже не слышим, к этому времени мы успеваем заснуть.
Утром, после команды дневального я натягиваю на голову плед, а потом накрываюсь подушкой. В расположении стоит гомон и возня, рота строится на зарядку, а мы планируем проваляться до самого завтрака. Когда шум стихает, и личный состав вываливает на мороз размяться, к нам подходит заспанный после дежурства сержант.
- Ну вас тащит, конечно, - усмехается с деланной завистью он.
- Кто на что учился, - отвечает, не отрывая голову от подушки, Коль.
- Короче, пацаны, - сержант усаживается на ближайший стул и закидывает ногу за ногу, - зал у вас арендован только с завтрашнего дня, и что с вами делать сегодня я хуй знает. Поэтому будете прикомандированы на сегодня к молодняку. У них инструктажи всякие, лекции, так что будете с ними.
- А оно нам надо? - возмущённо приподнимается на локтях Жан, - я лучше в ленинке в телик позалипаю.
- Все вопросы к ротному, - безразлично парирует сержант, - после завтрака на первом этаже сбор, Антонов приедет, будет вводный инструктаж давать.
- Понятно... - недовольно тянет Семуткин, - полдня в жопу.
- Как есть, - подводит итог сержант и, смачно потянувшись, долго и заразительно зевает, - пойти рубануться что ли на часок? - говорит он сам себе и кряхтя встаёт со стула, - пойду посплю, - принимает он окончательное решение, - пацаны, фишканите если что.
- Да не вопрос, - отвечаю я сквозь накатившую зевоту.
После завтрака мы впятером присоединяемся к молодому пополнению и, растолкав их робкий строй, усаживаемся на задние места в большом актовом зале, который, судя по шведским стенкам по бокам, был когда-то детским спортзалом. Прикреплённый к молодым сержант рассаживает подопечных по местам и сам устраивается ближе к выходу. Через несколько минут дверь отворяется, повисает театральная пауза, а затем в зал неспешно входит капитан. На нём свежая камуфляжная форма, чуть ли не хрустящая, только с фабрики. Лёгким жестом он смахивает с головы берет и кладёт его на стол. Над выбритыми почти наголо висками лежит аккуратная модная причёска. На вид ему лет двадцать пять, не больше.
- Встать! - подаёт команду сержант, и помещение наполняется шарканьем стульев и тяжёлых ботинок.
- Здравия желаю, товарищи солдаты! - чеканит офицер, и аудитория громыхает ему в ответ дежурным «здравия желаю, товарищ капитан!» Довольно кивнув в ответ он продолжает: - рад приветствовать вас в нашей Краснознамённой всех орденов Ленина и Сталина отдельной патрульной роте города героя Светлогорск!
- Ура... Ура... Ура... - после паузы одиноко и безразлично звучит голос сержанта.
- Вот Макаров молодец! - указывает капитан на сержанта, - а остальные козлы. Давайте ещё раз попробуем, - он делает паузу, набирает воздуха и снова выдаёт: - рад приветствовать новое пополнение в нашей Краснознамённой всех орденов Ленина и Сталина отдельной патрульной роте города героя Светлогорск!
- УРА! УРА! УРА! - на этот раз дружно и зычно отвечает аудитория.
- Пойдёт, - хитро прищурив глаз согласно кивает капитан, после чего осматривает присутствующих и продолжает: - меня зовут капитан Горбачёв, я заместитель командира роты по идеологической работе. Сразу предупреждаю: фамилия у меня известная, поэтому приколы типа, - тут он делает кислую физиономию, прищуривает один глаз и, подняв кверху сжатый кулак, тянет скрипучим пьяным голосом: - рррссияне, пнимаишшшь...
Помещение содрогается от раската смеха, который не умолкает добрую минуту. Горбачёв с довольной улыбкой, обнажившей два ряда крепких белых зубов, наблюдает за произведëнным эффектом и, когда хохот наконец смолкает, продолжает:
- Да знаю я, что Ельцина показал, не умею просто Горбачёва. А вот вы, суки, умеете. А мне обидно.
Снова раздаётся смех, и капитан, очевидно, купается в успехе.
- Так, ладно, - он несколько раз стучит ладошкой по журналу на столе и, дождавшись тишины, довольно кивает, - теперь о серьёзных вещах. Начнём с неприятного. Дедовщина у нас, что бы вам ни говорили, есть, - новобранцы в ответ на такое откровение наполняют помещение звенящей тишиной, - но, - Горбачёв поднимает вверх указательный палец, - есть и плюс - дед у нас только один. Ваш покорный слуга, - капитан в театральном жесте склоняет голову и разводит руки в стороны, - не парьтесь, - продолжает он, - я добрый, - по аудитории сразу прокатывается волна облегчения и редких смешков, - ладно, - машет рукой Горбачёв, - это шутки всë, теперь о серьёзном. Вам всем, на самом деле, повезло. Правильный выбор, вы пацаны, сделали. Как, наверное, многие заметили, базируемся мы на территории бывшего детсада. Ещё раз для особо одарённых! - повышает голос капитан, - все вот эти машинки, слоники и так далее... Это не военный инвентарь, это бывшие детские объекты. Поэтому! - он звучно хлопает по столешнице и начинает вышагивать вдоль переднего ряда, - если хоть кто-то... Повторяю, хоть кто-нибудь... насрëт в ракете...
Закончить он не успевает, потому что мы снова заходимся смехом. Капитан снисходительно и терпеливо ждёт, пока гвалт схлынет и продолжает мысль:
- Я понимаю, что соблазн велик. Сам заглядываюсь...
И снова его речь заглушается новой волной веселья.
- Короче, - Горбачёв примирительно машет рукой, - если что, будете хоронить какашку в братской могиле семь на восемь, глубиной десять метров. Это понятно?
В ответ ему кое-как, разноголосо и сумбурно звучит размытое «так точно».
- Так вот, - поднимает палец капитан, - о чем я пытаюсь сказать? Детский сад уехал, а повара остались. И пайка здесь... - он закатывает глаза в потолок и сладострастно мычит, - м-м-м, думаю уже оценили. Как у бабушки в деревне.
- Пайка охуенная, товарищ капитан! - одобрительно кивая выкрикивает Жан. Мы вчетвером тут же смеемся над его репликой.
- А это кто такие дерзкие на галëрке? - хмурится офицер.
- Футболисты, - вяло комментирует с первого ряда сержант.
- Фамилия, - кивает капитан в направлении Жана.
- Рядовой Жандаров, - лениво поднимаясь со стула отвечает тот.
- Рядовой? - хмыкает офицер, - а погоны ефрейтора.
- Ефрейтор Жандаров, - неохотно исправляется Жан.
- А чего ты звания стесняешься? - пожимает плечами Горбачёв, - вон, Гитлер тоже ефрейтором был. Гитлера все знают? - обводит он взглядом аудиторию. В ответ ему звучит одобрительный разрозненный гул. Капитан кивает и снова поднимает указательный палец, - внимание, вопрос! - восклицает он, - в каком возрасте Гитлер потерял девственность? Минута пошла!
Минуту он не выдерживает и сам отвечает на свой вопрос:
- Правильный ответ - двадцать семь лет, - задумчиво произносит Горбачёв, - так что, если у кого-то вдруг до сих пор не было бабы... Хотя, - усмехается он, - что значит «у кого-то»? У большей части из вас. Но не загоняйтесь, это будет наш секрет. Так вот, такая вам мотивация: чуваку впервые дали в двадцать семь, и то не факт, что она живая была, а через двадцать лет он уже весь мир на хую вертел. А? Каково? - по рядам проходит волна смеха, а капитан вдруг спохватывается: - и да! Если кто-то конспектирует, то я считаю Гитлера мудаком и осуждаю. А то хрен вас знает, что у вас в головах, - он на мгновение замолкает и хмурится, а потом, будто словив ускользнувшую мысль, говорит: - так, о чём это я? Ах, да, внутренний распорядок. Значит так, помыться у нас негде, поэтому по четвергам мы посещаем городскую общественную баню. Сразу говорю: стесняться не надо, маленькие почти у всех. Это нормально. Знаете, - капитан скрещивает руки на груди и приседает на край стола, - со мной чувак в училище жил в одной общаге, так у него елдак был, чтобы не соврать, вот такущий! - он разводит в стороны руки, точно рыбак, хвастающий уловом, и демонстрирует размер порядка полуметра, - сантиметров тридцать, наверное, - комментирует он, - так он у него не вставал почти, гидравлики не хватало. Так, слегка приподнимался и всë. Так что больше не значит лучше, - Горбачёв смеётся и соскакивает со столешницы, - что ещё? - задумчиво произносит он, глядя себе под ноги, - а, точно, - спохватывается капитан, - самое полезное забыл. Где можно подрочить?
Фраза встречает живую реакцию из сдавленного смеха, шёпота и смешанного гула. Горбачёв довольно улыбается краем рта и развивает тему:
- Значит так, в санузле на первом этаже не советую - дверь не закрывается, расположена далеко. Спалят, потом стыдно будет, вам это надо? Что советую? Санузел на втором, холодная кладовка на первом, в сушилке можно... - Под общий смех он замолкает, приняв самый серьёзный вид, потом задумчиво, будто сомневаясь, выдаёт: - на КПП, наверное, можно. Но сам не пробовал, не уверен.
Последняя фраза вновь вызывает волну разрывного смеха. Горбачёв обезоруживающе улыбается, дожидаясь тишины.
- А в ракете можно, товарищ капитан? - отсмеявшись выкрикивает Жан.
- Оставьте вы ракету в покое, - мотает головой Горбачёв, - детство хоть не трожьте. Вот вам лучше совет. Для неопытных, - он хмыкает и добавляет себе под нос: - как будто здесь такие есть. Называется «свидание с незнакомкой». Ставите руку вот так, - капитан подходит к окну и опирается ладонью о подоконник, затем запрыгивает на него и усаживается сверху на собственное запястье, - сидите, значит, так, сидите, минут пять, пока рука не отнимется, а потом можно действовать, - он спрыгивает с подоконника и картинно машет перед собой безвольной пятерней, - ой, привет, - вкрадчивым голосом произносит капитан, - а как тебя зовут?
- Я прекрасная незнакомка, ха-ха, - отвечает ему рука тонким кокетливым фальцетом.
- Ну иди тогда ко мне, - плотоядно улыбается Горбачёв и, перехватив запястье, притягивает «незнакомку» к своему паху и совершает резкие дëрганые движения, сопровождая их стонами и гримасами.
- Главное не переусердствуйте с незнакомкой, - усмехается он, - вам ещё этой рукой из автомата стрелять.
Последняя фраза тонет в новом раскате смеха.
- Ну тихо, - примирительно машет рукой Горбачёв, - развеселились. Есть ещё хорошая новость, - он делает паузу, дожидаясь, когда шум уляжется, после чего хитро улыбается и произносит: - сегодня вечером дискотека!
- О-О-О! - разносится по залу одобрительный гул, точно лавина нарастающий с каждым мгновением, и постепенно превращается в нетерпеливый гомон.
- Успокоились! - капитан хмурится и стучит ладонью по столу, - тихо, я сказал! - он вдруг резко повышает голос, и шум комкается, стихает и наступает тишина, - или я тихо сказал? - вновь добродушно улыбается офицер.
В этот момент дверь открывается, и в зал входит полковник Антонов.
- Встать! - командует Горбачёв, и вместе с дружно вскочившей аудиторией встаёт и сам, - здравия желаю, товарищ полковник, - приветствует он Антонова и пожимает протянутую руку.
- Здравия желаю, - негромко отвечает тот, окинув взглядом замерших в стойке солдат.
- ЗДРАВИЯ ЖЕЛАЮ, ТОВАРИЩ ПОЛКОВНИК! - дружно громыхает ему в ответ.
- Садитесь, - тихо командует полковник и всем своим видом безнадёжно и окончательно растворяет царившую только что весёлую атмосферу, - можете быть свободны, товарищ капитан, - кивает он Горбачёву, и тот, подмигнув залу, смахивает со стола свой берет и скрывается за дверью.
Антонов тем временем открывает принесённую папку и начинает молча перелистывать страницы. В зале стоит полная тишина, разбавляемая только случайным поскрипыванием стульев да шелестом страниц.
- Так, - басовито говорит Антонов, подняв глаза на публику, - о чём мы с вами поговорим? Вам предстоит нести патрульную службу на улицах Светлогорска. Первое, что вы должны помнить, это приказ номер один о вежливом и культурном обращении сотрудников милиции к гражданам. И кто нам его расскажет? - полковник окидывает взглядом вжавшихся в места «молодых», потом тыкает толстым пальцем в журнал и, поправив очки, задумчиво произносит фамилию: - Шумейко.
- Я! - тут же вскакивает с места испуганный солдат.
- Мы все во внимании, - жестом подсказывает Антонов, - пожалуйста, приказ номер один, мы слушаем.
Шумейко закусывает нижнюю губу и судорожно стреляет глазами по сторонам в поисках помощи.
- Шумейко! - сдавленным шёпотом вдруг шипит сидящий рядом со мной Жан, прильнув к столешнице, - пссс, Шумейко!
Я недоуменно смотрю на друга, не понимая, что меня больше удивляет: то, что он решил вдруг помочь «молодому», или то, что он в принципе знает «Приказ...». Шумейко, тем временем, слышит спасительный шёпот и незаметно, кажется одним ухом, поворачивается в нашу сторону.
- Приказ номер один, - растерянно бормочет он, отчаянно вслушиваясь в подсказку, - о вежливом и культурном обращении сотрудников милиции к гражданам, - тут он запинается и ещё больше наклоняется в сторону Жана. Тот, в свою очередь вытягивается на столе, прикладывает раскрытую ладонь к губам и громко шепчет:
- Пошёл на хуй...
Я, неожиданно для себя, захожусь в приступе громкого смеха, Семуткин, Коль и Душен не отстают и тоже хохочут, забыв о субординации.
- Так! - тут же реагирует Антонов, - кому там весело? Встали!
Мы впятером встаём со стульев и ловим на себе испуганные взгляды враз обернувшийся новобранцев.
- О! - удивляется Антонов, узнав меня, - кинокрут! А ты что здесь делаешь?
Мои товарищи не выдерживают и снова заливаются смехом.
- Кинокрут! - сквозь смех выдавливает Жан, и я понимаю, что только что обзавёлся новым прозвищем.
- На сборы по футболу приехали, товарищ полковник, - отвечаю я.
- А здесь что делаете?
- Прикомандировали, - пожимаю я плечами.
- Понятно, - кивает полковник, - ведите себя потише, пример, всë-таки, молодому пополнению подаёте.
- Виноваты, исправимся, - отвечаю я за всех, и мы садимся обратно на места.
Остаток лекции мы сидим тихо, терпеливо дожидаясь её окончания. Ничего нового, ровно как и ничего интересного для нас не звучит, и мы облегченно выдыхаем, когда полковник Антонов, наконец, закругляется.
После мы толпой идём на улицу, где строимся в три шеренги для инструктажа по физподготовке. Снега намело по колено, и строй по пути от снаряда к снаряду растягивается на узкой прочищенной тропинке. Инструктаж ведёт старший лейтенант Сосновский, внешне скопированный с прапорщика Андриянца. Та же квадратная челюсть с гуляющими на скулах желваками, косая сажень в плечах и короткие рубленные тесаком фразы.
- Сосновский семь раз на краповый берет сдавал, - вполголоса рассказывает нам сержант Макаров, - так и не сдал.
- Так и я так могу, - в тон сержанту отвечаю я, - я могу и десять раз сдавать и не сдать.
Макаров смеётся, и мы вместе с ним.
- Отставить веселье! - тут же бросает нам Сосновский, - Макаров! Что за дисциплина у молодых?
- Это не молодые, трщ старший лейтенант, это футболисты, - отвечает сержант.
- Да хоть хоккеисты! - гневно таращит глаза офицер, - дисциплина одна на всех должна быть!
- Виноват, исправлюсь, - соглашается Макаров, - с этим лучше не спорить, - уже тихо, вполголоса добавляет он для нас. Мы снова замолкаем до конца обзорной экскурсии.
Наконец знакомство с частью заканчивается, и мы облегченно возвращаемся в ленинскую комнату.
- Я на такую муть не подписывался, - ворчит Коль, перебирая коробки с дисками для DVD , - как будто на духанку вернулся на полдня.
- Фигня, - машет рукой Семуткин, - завтра тренировки начнутся, будем сами по себе.
- Ну что там у них есть интересного? - нетерпеливо спрашивает Жан.
- Трансформеры будем смотреть? - показывает Коль одну из коробок.
- А посерьёзнее ничего нету? - скептически морщусь я.
- Да нормально, врубай! - вмешивается Душенков, и Коль вставляет диск в проигрыватель.
Фильм оказывается пиратской экранкой, перед картинкой то и дело ходят зрители, за кадром слышен смех, и камера иногда наклоняется и подрагивает. До ужина мы ещё успеваем посмотреть «пиратов Карибского моря» и «Я легенда». От сидения на жёстких стульях к вечеру у нас немеют седалища и ноют спины, и после ужина мы с радостью строимся для похода на дискотеку в ближайший ДК.
- Скучно идём! - восклицает шагающий рядом со строем капитан Горбачёв, - давайте песню! Что споëм?
- «Марусю» давайте! - опережая всех выкрикиваю я.
- Ну давайте, - пожимает плечами лейтенант, - рота! - зычно командует он, - песню запе-вай!
- Студëною зимой под старою сосной... - затягиваем мы в пять голосов, и к нам сначала несмело, а потом всë громче присоединяются молодые, - с любимою Ванюша прощается...
На первом этаже дома культуры рота сдаёт бушлаты в гардероб и дружно грохочет берцами по лестнице на второй этаж, где разноцветно моргает в такт ухающей однообразной мелодии стробоскоп цветомузыки. Народу совсем немного, что в будний день в небольшом городе неудивительно, но и то небольшое количество присутствующих на наше появление не реагируют. Видно визит целой роты солдат здесь не в диковинку. Мы разбиваемся на компании и, перекрикивая музыку, делимся впечатлениями от мероприятия. Вокруг мелькают короткие юбки и стройные ноги, воздух густой, переплетëнный терпкими и волнующими ароматами туалетной воды, сигарет и перегара.
- Девок вон тех видите? - внезапно выкрикивает появившийся вдруг рядом Горбачёв. Мы смотрим в направлении его пальца и видим три танцующие в рваном свете фигуры, - чëрненькая, что справа, видите?
- Ничего такая! - отвечает Жан.
- Я её на прошлых выходных снял! - довольно подмигивает капитан, - по трусам как дал ей! - хвастливо кивает он в сторону танцующих и заливается заразительным смехом, - пойду, подкачу, - одним движением Горбачёв поправляет причёску и решительным шагом направляется к троице в коротких юбках. Но те, лишь завидев капитана, со смехом брызгают в разные стороны, словно рыбки по углам аквариума. Горбачёв упирает руки в пояс, разочарованно мотает головой и, развернувшись на месте, медленно возвращается к нам.
- Подругам про меня, небось, рассказала, - с улыбкой говорит капитан, - боятся теперь. Я же к ней через чёрный ход зашёл, если вы понимаете о чëм я? - заговорщически добавляет он и заливается заразительным смехом.
- Витëк! - вдруг теребит меня за рукав Жан и тянет в сторону, - тема есть! - хитро улыбаясь кричит он яростным шёпотом.
- Ну! - нетерпеливо подгоняю я товарища.
- Сегодня же Горбачёв дежурит по роте? - выразительно смотрит на меня Жан.
- И-и-и? - вопросительно тяну я.
- Давай по бырлу ебанëм!
- Да ну, - иронично хмурюсь я в ответ, - спалят.
- Да кто спалит!? - распаляется Жан, - Горбачёву вообще похуй!
- А купим как? - всë ещё с сомнением спрашиваю я.
- Сейчас, - подмигивает Жан и кивает в сторону капитана.
Мы возвращаемся к небольшой компании, в центре которой, неистово жестикулируя, вещает очередную историю Горбачёв.
- ...Звонит девка, - улавливаем мы сквозь музыку нить повествования, - вы компьютер продаёте? Я, говорю, - напускает на себя важности капитан, - а посмотреть можно, спрашивает. В общем, приехала посмотреть. Ничего такая блондиночка, лет под тридцать, училкой работает. Смотрела что-то щёлкала, как будто понимает что-то, а потом говорит: «а цену можно скинуть немножко?» - Капитан делает паузу и победным взглядом окидывает слушателей, хитро кивая, потом мечтательно вздыхает и говорит: - ну я ей скидку оформил прямо на компьютерном столе, смекаете? Стол-то освободился! - и снова белозубо и задорно смеётся.
Меня вдруг осеняет, кого он мне напомнил. Это не капитан Горбачёв, это капитан Джек Воробей. Возможно он именно тот, кто нужен новобранцу в первые дни службы. Не Отец-командир, конечно, за которым в бой и в пекло, но старший брат точно.
Дождавшись, когда смех утихнет, Жан подходит к Горбачёву и жалобным голосом спрашивает:
- Товарищ капитан, разрешите в роту вернуться, живот что-то прихватило, отравился, наверное.
- А дорогу найдешь? - хмурится тот.
- Так тут не сложно, - отвечает Жан и, охнув, хватается за живот, - со мной Гурченко пойдёт, можно?
- Ну ладно... - Пожимает плечами Горбачёв, - только не заблудитесь.
Забрав в гардеробе бушлаты мы выходим из ДК на морозный вечерний воздух, расчерченный перекрестьями сверкающих фонарных лучей. С чёрного, затянутого густой хмарью неба, медленно и пушисто опускаются крупные блестящие снежинки. Под ногами задорно и хрустко скрипит свежий, белый как выстиранная простынь снег, когда мы вдвоëм не спеша шагаем по тротуару в направлении части. Вскоре справа от дороги тусклым светом приветственно зажигается надписью «продукты» небольшой магазин. Жан толкает меня под руку и кивает в сторону освещённого крыльца.
- Кто покупать будет? - спрашиваю я, обвивая берцы от снега перед дверью.
- Ты, конечно! - удивлённо и возмущённо одновременно восклицает Жан.
- Деньги тогда давай! - в тон ему отвечаю я.
- Пошли выберем сначала, - парирует он, и мы заходим в небольшой зал магазина.
Весь ассортимент оказывается в одну цену, и мы, сбросившись поровну, подходим к кассе. Продавщица лениво поднимается со стула и смотрит на нас с недовольным видом.
- Здрасьте, - говорю я ей и, как можно увереннее, продолжаю: - дайте, пожалуйста, две бутылки вина.
Она улыбается краем рта и скептически оглядывает нас. Повисает пауза, и мы с ней несколько секунд смотрим друг на друга.
- Какое вам? - наконец произносит женщина со вздохом.
- Э-э-э... - растерянно мнусь я, и глаза мои разбегаются среди разноцветных этикеток, глянцевато пестреющих на зеркальной полке за плотной спиной продавщицы. «Зори лесничего, листопад, золотая осень, рыцарское, 777, зарница», - читаю я, пытаясь выбрать подходящее случаю название, - «мятный водар, школьное...» Что?!!! «Школьное»? Кому в голову пришло так назвать вино? Выбирать по названиям я не привык. Ещё в школе, когда я учился в девятом классе, мы покупали вино «на точке». По пути на дискотеку наша компания неизменно заворачивала во двор старого двухэтажного барака, на первом этаже которого жила баба Лида, готовая открыть дверь случайным посетителям в любое время суток. Сначала она настороженно выглядывала сквозь щель приотворëнной двери, внимательно рассматривала поздних гостей и, не признав в них милицию, спрашивала, что тем было нужно. А нужно было всегда одно: дешёвое плодово-ягодное вино, и на название никто не обращал никакого внимания, ведь главное было то, что баба Лида продавала спиртное всем подряд, даже пятнадцатилетним подросткам, коими мы и являлись. И каждый раз было немного волнительно - вдруг на этот раз не продаст? Но нет, продавала. Один из таких вечеров настырно вспыхивает в моей памяти. Через пять минут после покупки мы уже сидели на крышке большого колодца, разговор наш с каждой опрокинутой рюмкой разгонялся, ускорялся и веселел, становилось теплее и ярче. Вдруг рядом из ниоткуда вынырнул местный алкаш и принялся деловито расхаживать рядом с колодцем, иногда пытаясь поддерживать разговор. То ли звали его Ларион, то ли фамилия была Ларионов, но все звали его Ларик. Он жадно ловил обрывки сбивчатых фраз и то и дело важно опирался на забор, глядя на нас с высоты своего возраста. На вид ему было что-то между тридцатью и пятидесятью, сложно сказать. Мы уже давно не обращали на него внимания и, подсвечивая дрожащим лучом карманного фонарика, разливали кислое вино в единственную стеклянную рюмку. Сквозь тихий разговор иногда вырывались громкие возгласы и разносились по пустырю за колодцем. «Чья очередь?...», «Ире налейте...», «вафли кто все сожрал?...», «да куда ты! Держи крепче...», «не видно нихрена, свети лучше!...», «про Иру забыли опять...», «ух, хорошо пошло...», «Ира, тебе налили?...», «ну, давайте за нас!...», «вторую открыли?...», «кто следующий?...», «Ире налей...»
«Да налейте уже этой манде!» - не выдержал Ларик и зычным хриплым голосом призвал к справедливости, что тут же вызвало раскат хохота, не утихающий несколько минут.
Я невольно улыбаюсь, прокручивая в памяти давно минувшие дни.
- Покупать будете? - гундосым голосом, будто пародируя какое-то советское кино, вырывает меня из воспоминаний продавщица.
- Да, рыцарское давайте.
- Два?
- Два, - подтверждаю я и через несколько секунд хватаюсь за прохладные горлышки выставленных на прилавок бутылок, - спасибо, - благодарю я продавщицу и передаю Жану его бутылку.
- На здоровье, - язвительно отвечает женщина и, натужно улыбнувшись, усаживается обратно на стул и демонстративно утыкается в газету.
- В рукав прячь, - бросает мне Жан, и сам ловко вставляет снаряд внутрь предусмотрительно расстëгнутого бушлата. Пока я одной рукой вожусь с пуговицами, мы выходим на крыльцо. Наконец, доступ к рукаву получен, и из-за пазухи, в ответ на скользнувшую внутрь бутылку, пышет в лицо тёплым дыханием меховой подкладки.
- Фишка! - сдавленным шёпотом вдруг шипит Жан, - давай налево, за магазин, Горбачёв, кажись!
Я бросаю взгляд на освещенный участок дороги и вижу, как к нам быстрой энергичной походкой приближается фигура в меховой, явно военной (такие давно уже не носят просто так) шапке. Я соскакиваю с крыльца и следом за Жаном захожу за угол магазина.
- Э-э-э, пацаны! Вы куда?! - слышится голос капитана.
Мы заворачиваем за здание и оказываемся в тупике.
- Бутылку под забор сбрасывай! - подсказывает Жан и быстрым движением вытряхивает из рукава вино и бросает его в высокий сугроб возле забора. Я трясу рукой, но бутылка попадает под подкладку и намертво застревает в рукаве.
- Вы куда втопили? - слышен насмешливый голос из-за угла.
Я расстëгиваю бушлат и запускаю руку под подкладку...
- Вы чего сюда припëрлись, заблудились, что ли? - усмехается Горбачёв, оказавшись на заднем дворике магазина.
- Заблудились, товарищ капитан, - глупо улыбается Жан и выходит навстречу офицеру, заслоняя меня спиной. Моя бутылка, тем временем, наконец тычется горлышком мне в ладонь, и я выдëргиваю её из рукава и бросаю в снег.
- Ну пойдёмте, - недоверчиво наклоняет голову Горбачёв, - проведу. Я всë равно в роту иду, футбол скоро, я лучше лигу чемпионов посмотрю, чем на дискотеке за солдатами смотреть. Можете со мной, кстати, посмотреть.
Обменявшись скорбными взглядами, мы понуро плетëмся за капитаном.
- А в магазин то чего заходили? - оборачивается он.
- За сигаретами, - недовольно ворчит Жан. Потом будто спохватывается и возбуждённо восклицает: - блин! Я же зажигалку забыл купить! Товарищ капитан, разрешите метнуться? Я быстро!
- На, мою держи, - Горбачёв протягивает вынутую из нагрудного кармана зажигалку Жану.
- Спасибо, - разочарованно бормочет тот и кладёт подарок в карман.
В роте оказывается совсем пусто. Почти весь личный состав сейчас на службе, и мы занимаем передние места в Ленинской комнате. Горбачёв усаживается на стол и щёлкает пультом.
- А кто играет? - спрашиваю я.
- Арсенал - Милан, - отвечает капитан, - одна восьмая финала.
- А вы за молодыми не пойдëте? - стрельнув глазами в мою сторону интересуется Жан.
- Да не, - отмахивается капитан, - Макаров приведёт. Что с ними станется? Так! - осекается он, глядя на появившуюся на экране картинку, - построение команд уже началось. Я сейчас, за попкорном схожу.
Через минуту Горбачёв возвращается в ленинку с двухлитровой бутылкой пива и пакетом, из которого тут же извлекает две сушёные рыбины. Из недр офицерского стола он достаëт эмалированную кружку и газету «армейский вестник» и начинает аккуратно, то и дело поглядывая в телевизор, застилать стол бумагой. После гимна лиги чемпионов команды расходятся по полю, и звучит стартовый свисток. Одновременно с ним трещит оторванная голова таранки, и в комнате повисает щекочущий аромат вяленой рыбы.
- Что за рыба, трщ капитан? - изображая неподдельный интерес спрашивает Жан.
- Лещ-щ-щ, - довольно, с оттягом, сладострастно отвечает Горбачёв и впивается зубами в мякоть возле хребта.
- Вкусная? - не успокаивается Жан.
- Заебись, - сквозь набитый рот бормочет капитан.
- А вы за кого болеете?
- За Арсенал.
- Арсенал говно, - бросает Жан и откидывается на спинку стула. Горбачёв тут же перестаëт жевать и медленно поворачивается к обидчику.
- Время покажет, - наконец выдаëт он и вновь приступает к уничтожению уже изрядно распотрошëнной таранки.
Ближе ко второму тайму с дискотеки возвращаются остальные. Коль, Семуткин и Душенков тут же присоединяются к просмотру футбола, а молодые готовятся к отбою. Матч выдаëтся скучным и заканчивается нулевой ничьей, спор Горбачёва с Жандаровым, таким образом, остаётся неразрешённым до ответной встречи. Капитан лениво потягивается, сворачивает газету в большой бесформенный свëрток, пряча в ней остатки лещей, и бросает его вместе с пустой бутылкой в пакет для мусора.
- Макаров! - выкрикивает он, не вставая с места, - я пойду прогуляюсь, рота на тебе!
- Есть, - эхом отдаётся из недр спального расположения.
- Вы тоже давайте по койкам, - кивает нам капитан, - нехуй по ночам телевизор смотреть.
Мы устало и сонно, всë таки режим даëт о себе знать, разбредаемся сначала умываться, а потом спать.
Утром мы спим сколько хотим, а после завтрака наконец выдвигаемся в город в арендованный специально для нас зал. Из роты нам выделили несколько человек для двусторонней тренировки, и теперь мы бредëм по заснеженному Светлогорску бесформенной гомонящей толпой, совсем не по-армейски.
- Витëк! - вдруг толкает меня под руку Жан и стреляет взглядом на знакомую вывеску «продукты» возле дороги, - пошли, - кивает он мне, и я сразу понимаю о чём он.
- Мы в магазин зайдем, - бросаю я товарищам на ходу, - идите, мы догоним.
Задний дворик магазина расчерчен едва заметными, засыпанными за ночь снегом нашими вчерашними следами. Мы тут же принимаемся вышагивать по нему мелкими семенящими шагами. Через пять минут снег под ногами уже утоптан в жёсткий прессованный наст, а наши штанины промокают до колен.
- Ты куда свою бросил? - уже в который раз нервно спрашивает Жан.
- Да вот сюда! - указываю я себе под ноги, - где стоял, там и сбросил!
- А я под забор! - Жан подскакивает к ограде из тëмно-зелëного металлопрофиля и яростно и безрезультатно раскидывает ногами сыпучий морозный снег, - ну куда она делась!?
- Ну нету их, не найдём уже, - обречённо произношу я, - пойдём лучше наших догонять.
Жан вздыхает и, ещё несколько раз пнув раскиданные нами сугробы, сердито вставляет руки в карманы и, нахохлившись злым снегирëм, молча шагает прочь с дворика.
- Вот как можно было ночью в снегу по колено две бутылки вина найти? - сокрушается по дороге раздосадованный товарищ, - и главное следов особо не было, как будто знали где искать.
- У алкашей нюх на это дело, - пожимаю я плечами.
- Надо будет в Минске купить, - недовольно бормочет себе под нос мой спутник, и мы, приблизившись к сослуживцам, сворачиваем тему и дальше шагаем молча.