Когда я только написала и выложила в Сеть "Машеньку", ко мне в личку постучался один милый, донельзя интеллигентный мужчина и сказал, что пора прекращать глумиться над "великими русскими сказками". Я же не больная, в конце концов? Читать неприятно!
А после, еще лет через 5-7, я познакомилась с писателем, драматургом, публицистом Александром Образцовым. И он, прочитав по чуть-чуть из моих "Девочек", "Художников" и "Царевен", написал мне на почту: "Волосы встают дыбом, когда я в каждом персонаже узнаю тебя. Даже твоя Машенька - это ты".
Помню, как я энергично отнекивалась! Историю моей прежней жизни он не знал. Хохотал над моей "Принцессой". Уверял меня, что что-нибудь из моих "шедевров" непременно поставит ТЮЗ! Я поддакивала, так как приятная беседа с профи - она и в Африке - беседа. Но через какое-то время он снова вернулся к "Машеньке", спросив меня - уже во время репетиции по его пьесе - "Скажи, правда, что ты прошла через этот курс молодого бойца? Или все-таки у тебя чрезмерно богатое творческое воображение? Успокой старика!".
Я ничего тогда не сказала, потому что, раз задача любого писателя - наделить своего персонажа чувствами - я наделила ими Машеньку тоже. А сюжетная канва - это условная канва. Потому что - как написал мне уже после смерти Александра Алексеевича другой творческий человек, режиссер: "Надеждинская, читал эту твою жуть про женщину, что вышла замуж за медведя! Давай, снимем по ней хоррор?". Чудак!
Машенька
Так получилось
В этом не было ее вины. Девочки выходили замуж за прекрасных принцев и рожали прекрасных принцесс. А она продолжала стариться рядом с медведем, штопая по ночам его кальсоны и натирая ему поясницу по утрам змеиным ядом.
- Слышь, Мария! - окликнула ее как-то на улице соседка, благополучно пережившая четырех мужей. - Ты что до пенсии собираешься держаться за это косматое чучело? А помрет твой Михайло Потапыч? По миру пойдешь? А ведь ты еще в самом соку! И недвижимости у него никакой! Покосившаяся изба да бэушная мебель. Послушай мудрую женщину - делай ноги! (...) Машенька вдернула нитку в иголку. Завязала узелок. Вздохнула. Достала с полки семейный фотоальбом.
Начало конца
Вот она, совсем малютка, заблудилась в лесу. Улыбается щербатым ртом, вылезая из Мишуткиной кроватки. Вокруг - озадаченные медвежьи морды, опрокинутые чашки, поломанные стулья. Желтые клыки покойной Настасьи Петровны, первой жены Михайло Потапыча... Через пару лет ее обнимет Кондратий, а вновь сбившаяся с дороги Машенька поселится в доме медведей навсегда...
Не смогла соврать
Машенька всплакнула и перевернула страницу. И на первом же пожелтевшем снимке увидела свою внезапно сошедшую с ума бабушку и деда, ломающего о колено скрипучую медвежью ногу...
- Не надо было ей говорить, бабулечке моей, что за медведя выхожу, - прошептала Машенька и погладила старушку по голове. - Не смогла соврать! Эххххх...
Похороны бабушки заняли три страницы. И везде на снимках мелькала Машенька: вот она стоит в темненьком платочке у гроба...вот понурив голову плетется вслед за траурной процессией...вот кидает ком глины на могилку. На шестой странице Михайло Потапыч вел под руки пьяного деда. В руках у старика была гармонь. На голове - картуз с алым маком. Так отмечали бабушкины годины. Машенька, уже не стесняясь, дала волю слезам и пролистала еще страниц пять.
Пасынок
Ближе к середине альбома появились и позитивные снимки. Например, проводы Мишутки в армию. На карточках лысый Мишутка тискал упитанную девку с серьгой в носу. Девка визжала. Потом та же девка камнем висела на мишуткиной шее, демонстрируя внушительного вида живот и застиранные колготы с начесом.
Дембель Мишутка встречал в Магадане. На фоне сопок рядом с плацкартным вагоном была запечатлена пьяная толпа. В нижнем ряду справа на корточках сидел Мишутка и показывал фотографу "фак".
Машенька смутилась и перевела взгляд. И тут же наткнулась на заросшего шерстью приемыша, но уже в арестантской робе. Под снимком была подпись: «Отец, я не виноват. Она мне изменила. Хахаля ее грохнул справедливо. Вернусь – и ее заломаю». А рядом заботливой лапой Михайло Потапыча была приклеена копия приговора. Машенька знала его наизусть. Особенно срок отсидки – «8,5 строгого». Она покачнулась на расшатанном табурете и открыла самый конец.
Никто
Но....смотреть что там, не стала....подперла щеку кулачком и уставилась в окно. В огороде, разделенном изгородью на две половины, соседская коза объедала посаженные Михайло Потапычем кусты жимолости. Еще вчера Машенька прогнала бы ее взашей, сцепилась бы с соседкой, а сегодня заленилась. Сделала вид, что все это не ее - огород, жимолость...коза. И соседка не ее. И радикулитный Михайло Потапыч ей - никто. Не муж, не сват, не брат. И отпрыск его, убивец, ей тоже никто. А "кто" - только пожелтевшие фотки умершей бабки и спившегося деда. Машенька взглянула последний раз на козу и закрыла ставни. Сразу стало темно и неуютно. Она зажгла лампу и подвинула к себе альбом.
Переписать!
Предпоследняя страница. Михайло Потапыча выписывают из больницы, где ему успешно отрезали треть желудка, изъеденного язвой. Он улыбается в объектив осунувшейся мордой и щелкает себя большим и указательным пальцами под подбородком – «Надо выпить!».
В сторонке от него стоит черная от систематических недосыпаний Машенька с большим полиэтиленовым пакетом в руках. В нем – мужнины вещи, шприцы, ампулы и капельницы. Михайло Потапыч теперь – инвалид. Работать больше не будет. Будет только пить. Машенька посмотрела украдкой на свои загрубевшие от работы руки и мизинцем перевернула альбомный лист. Последняя... На последней странице была…пустая рамка для фото. Будто вся Машенькина неудавшаяся жизнь давала ей последний шанс переписать свою историю заново. С того самого первого злополучного похода в лес. Или поставить в этой истории жизненных неудач большую жирную точку.
Машенька отложила альбом, надела новый сарафан, перекрестилась, сняла со стены дедово ружье и пошла на дорогу - встречать мужа…
2007 год