Смоленцев Алексей Иванович
(кандидат филологических наук)
«ХОРАЛ МОЕЙ ЖИЗНИ» (К. ЗАЙЦЕВ): НЕПРОЧТЕННЫЕ СМЫСЛЫ
КНИГИ И.А. БУНИНА «ЖИЗНЬ АРСЕНЬЕВА»
Кирилл Иосифович Зайцев (1887-1975) — правовед, историк культуры,
публицист, богослов. В эмиграции с 1920 г. Жил во Франции и Чехословакии, с 1935 года переехал в Харбин, где стал профессором Русского юридического факультета и ректором Педагогического института. В 1945 г. рукоположен в священники.
После получения И.А. Буниным в 1933 году Нобелевской премии по
литературе Кирилл Иосифович задумал написать книгу о первом русском писателе, получившем эту высокую награду. В своей статье «Памяти И.А. Бунина» Зайцев писал: «Познакомился я с ним ближе уже в Зарубежье, в Париже. Я очень ценил его как писателя; он очень меня интересовал и как человек. Тесной стала с ним связь, когда я задумал о нем написать книгу в связи
с получением им Нобелевской премии. Тогда я и лично мало его знал, и о
нем не так уж много знал. Вот он и предложил — рассказать мне свою
жизнь… Так возникли у нас каждодневные встречи в отеле, где он останавливался — не помню, сколько их было. Изо дня в день он мне обстоятельно
и деловито излагал ход своей жизни <…> Точно, ясно, вразумительно восстанавливал он ход событий, определявших течение его жизни. На этом фоне
вновь осваивая содержание его творений, я и написал потом свою книгу. А
когда она была кончена, поехали мы с женой на юг Франции, где жил Бунин
со своей супругой, и там был уже мой черед читать, день ото дня, по одной
главе каждый вечер, свою книгу. <…> И здесь проявил Бунин изумительный
такт. Он сосредоточенно слушал. Никаких поправок во время чтения он не
вносил. После же окончаний очередной главы начиналась, непосредственно,
65
оживленная беседа по существу, из которой, конечно, могли вытекать, совершенно естественно, те или иные поправки и дополнения» [1].
Книга Зайцева о жизни и творчестве Бунина, на наш взгляд, есть явление исключительное, уникальное уже одним тем фактом, что исследователь,
во главу своей методологии полагает, вслед за откровением поэта, собственное знание о «завесе», разделяющей поэта и окружающий его мир, знание о
том, что «тайна завесы» — есть «тайна Бога». Исследователь «целомудренно» (термин К.И. Зайцева [11, с. 253]) отказывает себе в праве «проникнуть за эту завесу». Однако исследователь, можно сказать, что и «по неволе»
вынужден, в силу принятого на себя долга работать с той стороны завесы,
где находится и сам поэт.
Тем более, что и в действительности, в реальных обстоятельствах
жизни, а не в символах книга Зайцева создавалась при непосредственном
участии Бунина, в сотрудничестве, в соработничестве исследователя и поэта.
Цитируем информацию с сайта Орловского музея И.С. Тургенева: «В фондах
музея И.С. Тургенева хранится книга К.И. Зайцева «И.А. Бунин. Жизнь и
творчество» (Берлин. 1934 г.). Это единственная монография о писателе, вышедшая при его жизни.
Удивительное свидетельство. Зайцев говорит о совместной работе писателя и исследователя над книгой. Удивителен характер этого сотрудничества: «Точно, ясно, вразумительно восстанавливал он ход событий, определявших течение его жизни. На этом фоне вновь осваивая содержание его творений, я и написал потом свою книгу». Не просто рассказ Бунина о жизни и
творчестве, но «ход событий, определявших течение жизни». Вспомним: «Не
собьет меня с пути никто. Некий Nord моей душою правит, Он меня в скитаньях не оставит, Он мне скажет, если что: не то!» («Компас» (Качка слабых
мучит и пьянит…), 1916 г., [7, т.1, с. 340]). — Бунин раскрывает Зайцеву и
«характер», и «чувство» «Норда»! И Зайцев, владея уже тайным тайных, из
66
первых рук полученным, знанием, «наново осваивая» содержание его творений, создает книгу. Но и это еще не все. Бунин в составе ближайшего круга
полностью выслушивает труд Зайцева, и — «После же окончаний очередной
главы начиналась, непосредственно, оживленная беседа по существу, из которой, конечно, могли вытекать, совершенно естественно, те или иные поправки и дополнения» — продолжается работа над книгой, совместная работа писателя и исследователя. Это полный цикл сотрудничества, соработничества.
«Хорал моей жизни» — так названа глава в книге Кирилла Иосифовича
Зайцева [14], посвященная осмыслению книги Ивана Алексеевича Бунина
«Жизнь Арсеньева». Глава «Хорал моей жизни» вместе с «Эпилогом» является заключительной частью исследовательского труда К.И. Зайцева «И.А.
Бунин. Жизнь и творчество», изданного в Берлине в 1934 году, точнее, как
отмечено рукой Бунина на обложке книги Зайцева: «Вышла в свет 7. IX. 34»
[17, с. 661].
Главе «Хорал моей жизни» предпосланы четыре эпиграфа, все четыре
— из Боратынского [11, с. 197], а начата она стихотворением самого Бунина,
которое становится как бы пятым эпиграфом к главе. Процитируем начало
главы: «Бунин писал в 1912 году: Так говорит Господь: “Когда, Мой раб любимый, Читаешь ты Коран среди врагов Моих, Я разделяю вас завесою незримой, Зане смешон врагам Мой сладкозвучный стих”. И сокровенных
чувств, и тайных мыслей много От вас я утаил. Никто моих путей, Никто
моей души не знает, кроме Бога: Он Сам нас разделил завесою Своей» [11, с.
198].
Мысль Бунина парадоксальна. Завеса — незримая. Поэт отделен — от
окружающего его мира и мира людей — завесой, которую никто не видит.
Никто и не знает, и не догадывается, что завеса — вообще, в принципе, —
существует, может существовать. Все происходящее с поэтом, и все поэтом
67
произносимое кажется для окружающих очевидным. А на самом деле — нет.
Принадлежностью «элемента невидимого» (Бунин, «Эртель») [7, т.6, с. 275]
остаются «сокровенные чувства и тайные мысли», то есть внутренний мир
поэта, его «внутреннее “я”» [13, с. 29].
В художественном мире Бунина «чувство завесы» («Завеса», 1912 [7,
т.1, с. 273]) есть не мгновенное впечатление, но устойчивый, осознанный
символ. Речь о стихотворении 1914 года «Господь скорбящий», где Сам Господь уходит за «завесу» («И Я завешу тьмою, Как вретищем, Мной созданную твердь») — «К тем тайникам, чье имя — Мистарим, / И плакал там о
гибели Сиона, / Для Ангелов Служения незрим» [7, т.1, с. 284].
Следует отметить, что Зайцеву полностью внятен и смысл «завесы» и
само «чувство завесы». Более того, Зайцев знаком с первоисточником, послужившим Бунину основой собственного, оригинального, творческого высказывания 1914 года.
Для того, чтобы наше утверждение не казалось голословным, придется
привести достаточно большую цитату. Объем цитат при работе с книгой Зайцева есть одна из основных сложностей. Мысль Зайцева неделима, сопротивляется дроблению, а «пересказ» Зайцева возможен, но не продуктивен, в той
же мере, как и «пересказ» Бунина. Но в данном случае «целое» цитаты необходимо нам и в интересах настоящей работы. «Действительно, к чему под
углом зрения задачи искания Бога сводится весь творческий путь Бунина? К
повторению на своем религиозном опыте как бы всей истории рода человеческого. В том и заключается метафизический смысл той черты Бунина,
того его дивного, единственного, страшного и благодатного дара, который
мы неоднократно наблюдали и отмечали — дара метафизического перевоплощения. Это не просто благодарное свойство его художественной природы, это нечто большее и существенно иное.
Это — образ религиозного восхождения поэта.
68
Это — рост и мужание его религиозной личности.
Это — путь его к Богу.
Для того, чтобы понять этот путь, надо понять, что у Бунина рост
религиозной личности есть не просто рост религиозного его чувства в плане
какой-то одной религии, а есть именно некое восхождение в плане сложного,
отчасти последовательного, отчасти одновременного, переживания и изживания разных религий. Это напряженный, внутренний, владеющий всем
существом поэта, процесс. Направление его мы в известной мере можем
угадывать и даже отчасти непосредственно видеть, но в своей основе он
для нас непроницаем. Бунин, при всей раскрытости житейского его естества, целомудрен и скрытен. И это целомудрие и скрытность выражается
между прочим в том, что достоянием даже литературных его откровений
является лишь то, что уже вышло из тайников его души. Поэтому всякий,
кто в каждый данный момент по его творениям захотел бы создать себе
представление об его внутреннем мире, — о том, что происходит «за завесой», рискнул бы очень отстать от действительности. Не буду я и пытаться проникнуть за эту завесу, пока поэт сам ея не приоткроет в той
форме, которую подскажет ему его художественная и религиозная совесть. Но одно, мне кажется, можно уже с достаточной решительностью
подчеркнуть, как нечто достаточно наглядно обозначившееся. Это то, что
по мере роста бунинского религиозного «я» в творчестве Бунина все с большей и с большей отчетливостью обозначается п у ш к и н с к о е н а ч а л о»
(разрядка Зайцева) (Зайцев, «Эпилог») [11, с. 252-253].
Налицо неделимость мысли Зайцева: сказав о «тайниках души» (1914
года), он развертывает смысл и вспоминает «завесу» 1912 года, взятую им
как бы эпиграфом ко всему разделу. Но ведь существо «Завесы» 1912 года и
есть — «тайники души», в которых незримые никому (не только людям, но
и… Ангелам — «никто моей души не знает») «сокровенные чувства и тайные
69
мысли». Таков Бунин, что неудивительно, но удивительно, что таков и Зайцев…
Умозаключения Зайцева о метафизике — об «элементах невидимых»
— жизни и творчества И.А. Бунина обладают высшей степенью достоверности, так как имеют под собой основу реальную, уже не в метафизическом
плане, а в плане физики. Свидетельствуют не только о глубоком проникновенном знании и понимании Зайцевым реалий и фактов жизни и творчества
Бунина, но и о филигранном артистическом владении исследователем наработанным им фактическим, биографическим и художественным, материалом
об авторе.
В 2009 году О.А. Бердникова в докторской диссертационной работе
«Антропологические художественные модели в русской поэзии начала XX
века в контексте христианской духовной традиции» справедливо отмечает:
«Активное участие в литературной жизни зарубежья принимали духовные
пастыри, оставившие до сих пор по достоинству не оцененное и не введенное
в научный обиход наследие: архиепископ Иоанн Сан-Францисский, архимандрит Киприан Керн, архимандрит Кирилл Зайцев, сербские богословы
преподобный Иустин (Попович) и святитель Николай Сербский» [3]. Отметим, что из известных нам научных работ, посвященных творчеству И.А. Бунина, именно работа О.А. Бердниковой, помимо обращений и цитирований
книги Зайцева «И.А. Бунин. Жизнь и творчество», включает (вводит «в научный обиход») наследие арх. Константина (Зайцева) в числе трудов, послуживших теоретико-методологической основой диссертационного исследования [4, с. 8].
Цитата из статьи архимандрита Константина (Зайцева) «Памяти И.А.
Бунина», приведенная Еленой Аркатовой на сайте Орловского музея [1], заставила нас найти полный текст работы архимандрита Константина «Памяти
И.А. Бунина» (1970) [13]. И убедиться, исходя из содержания статьи, в том,
70
что «тайна завесы» была раскрыта К.И. Зайцевым при работе над книгой о
Бунине. Но потребовалось несколько десятилетий до того момента, когда не
просто исследователь содержания и смыслов, точнее — «Чуда русской истории» [15] и чуда русской литературы, но — «восчувствователь» внутреннего
«я» человека — души и духа человеческой личности, — богослов, пастырь,
духовный наставник и настоятель, в буквальном смысле — игумен СвятоТроицкого монастыря (г. Джорданвилл) [14], счел возможным и необходимым сказать об этом напрямую.
Именно обе вышеупомянутые работы К.И. Зайцева — работа 1934 года
[11] и его же, но уже как архимандрита Константина (Зайцева) работа 1970
года [13] — взятые вместе, по принципу «контекстного взаимопроникновения», и позволяют прочесть смыслы «Жизни Арсеньева», остающиеся до
сего времени за «завесой».
Да, работа архимандрита Константина 1970 года носит «назидательный» характер, но этот факт служит не сокрытию, не умолчанию или украшению «правды подлинной» [13, с. 34], но — к утверждению ее. Ценно ли с
научной точки зрения не исследование, а «назидание»? Ценно и даже бесценно, если «назидание» основано на фундаменте объективности, на фундаменте жизненных реалий, на фактах действительности. Но именно так и основано свидетельство архимандрита Константина, оно в высшей степени (духовно) объективно, так как поставляется пред Лицом Самого Господа: «Да
поможет мне Господь передать именно в этом плане читателю предстоящих
строк то назидательное содержание, которое я мог извлечь из общения с
этими двумя исключительными личностями» (речь о И.А. Бунине и П.Б.
Струве, каждому посвящена отдельная статья и общее вступление, которое
мы и цитируем) [13, с. 29]. В земных координатах объективность архимандрита Константина обеспечена особыми личностными качествами Бунина и
71
Струве — «неподкупная внутренняя честность, исключавшая всякую двусмысленность, а, тем более, явную хотя бы благовидно и прикрываемую
ложь — в отношении к Богу» [13, с. 29]. И, второе: «и тот и другой, пусть
опять-таки в совершенно разном стиле, являли черты исключительной личной привлекательности: не светской и не специфически эмоциональной, а
раскрывающейся именно в том сближении, которое дает возможность восчувствовать «внутренняго человека»» [13, с. 29].
В статье «Памяти И.А. Бунина» архимандрит Константин единожды
очень пространно цитирует свою же работу 1934 года. Таким образом, можно
предположить, что речь идет о квинтэссенции, главном смысловом концентрате всей книги К.И. Зайцева «И.А. Бунин. Жизнь и творчество», о смысле,
выдержавшем проверку временем, и актуальном не только в плане художества, но и как духовное откровение о России, «Родине православного Бога»
[11, с. 228]. «“Жизнь Арсеньева” являет нам новаго Бунина. Впервые, отмечал я в своей книге о Бунине, в бунинском сознании и творчестве с такой
яркостью появляется человеческая личность, предстоящая личному Богу.
(…) — (разрыв в цитате наш. — А.С.) — …наряду с “Жизнью Арсеньева”
начала расти в этом произведении эпопея России. Господи, как она, эта Россия, непохожа на ту, которую мы знаем по прежним бунинским произведениям! Мрак владел почти без остатка той Россией, прежней, — теперь
свет струится от ея образа, воскрешеннаго гением поэта. Где правда?
Правда была и там — пусть не вся правда, не все-таки правда, и все то, что
мы сейчас переживаем, есть лучшее тому доказательство. Но правда высшая сияет в “Жизни Арсеньева”: тут запечатлен лик России не временный
и искаженный, а вечный, метафизически просветленный... Россия Арсеньева
как бы одухотворена... Да, одухотворена! Это именно то слово, которое я
хотел употребить. И то, что его можно с известным правом употребить,
уже свидетельствует о громадном сдвиге, который знаменует собою в
72
творческом и человеческом пути Бунина это его произведение... Мир во всех
его красках, звуках, запахах, вкусах именно одухотворяется — становится
земным подножьем Бога — и это прежде всего в обличьи России — той России, которая есть родина православнаго Бога. Прочтите описание православнаго богослужения в церковке Воздвижения — не возвращение ли это
под сень родной церкви? И каким глубоким смыслом и значением проникнуты
слова, следующия за этим описанием» (Зайцев, 1934, 1970) [11, с. 227-228;
13, с. 37-38].
Почему мы подчеркиваем необходимость восприятия главы, посвященной «Жизни Арсеньева», в целом ее составе? Потому что эпиграфы к
главе имеют не вспомогательное, а «служебное» значение, они служат раскрытию смыслов, вложенных автором в содержании главы. Без учета эпиграфов из Боратынского, без учета стихотворения самого Бунина «Завеса», которое мы полагаем пятым эпиграфом, ключевые смыслы главы остаются «невидимыми», соответственно, не прочтенными.
Ответ К.И. Зайцева на собственный вопрос «Где правда? Правда была
и там — пусть не вся правда, но все-таки правда, и все то, что мы сейчас
переживаем, есть лучшее тому доказательство. Но правда высшая сияет в
«Жизни Арсеньева»: тут запечатлен лик России не временный и искаженный,
а вечный, метафизически просветленный...» [11, с. 227; 13, с. 38] может быть
полностью понят только в контексте первого к главе эпиграфа из Боратынского. «Ответ» Зайцева, на первый взгляд очевиден и понятен, вроде бы, не
требует уточнения. Однако подлинный смысл без Боратынского остается
прикровенным.
Раскроем сначала очевидное. Речь о двух правдах: правда временная,
«земная» (которая «не вся правда»), и правда «высшая». Важно — правда
временная — «тоже» правда» и без постижения этой правды не выйти к полноте правды — к правде высшей.
73
А сейчас — Боратынский (эпиграф первый; прим: приходится цитировать в строку): «Резец, орган, кисть! Счастлив кто влеком / К ним чувственным за грань их не ступая! / Есть хмель ему на празднике мирском! / Но пред
тобой, как пред нагим мечом, / Мысль, острый луч! — бледнеет жизнь земная» [13, с. 197].
Но стихотворение Боратынского необходимо воспринимать в полном
составе, как воспринимали его и Бунин, и Зайцев. Первое четверостишие:
«Все мысль, да мысль! / Художник бедный слова! / О жрец ея! тебе забвенья
нет; / Всё тут, да тут и человек, и свет, / И смерть, и жизнь, и правда без
покрова» [5, т. 3, с. 66].
«Правда без покрова» — это правда земной жизни, доступная взору и
мысли художника. Свидетельство Боратынского не ограничено сферой литературы. Поэт говорит о возможности искусства — «резец, орган, кисть». Что
такое земная жизнь — это и есть «правда без покрова». Но мысль художника
имеет чудодейственное свойство: достигнуть и явить «высшую» правду.
Чувственной сферой обеспечена уже сама возможность творчества — «есть
хмель ему», это хмель творчества (см. «Жизнь Арсеньева» о «Руслане и Людмиле» А.С. Пушкина — «в том-то и сила, что и над самим стихотворцем колдовал кто-то неразумный, хмельной и «ученый» в хмельном деле» [5]). Но
художник, обнаживший «меч мысли», способен, через «правду без покрова»,
постигнуть не только почувствовать, но и понять (осмыслить) существо Бытия — «правду высшую» (то есть, говоря прямо — Божественную правду; —
«нечто «божественное», что есть истинная суть человека» [7, т.5, с. 635];
В.Н. Муромцева-Бунина, дневник 11 февраля 1932 — И.И. Фондаминский:
«В каждом человеке есть божественная правда <...> А только один писатель
об этом сказал, — засмеялся Ян … это я в «Бернаре»» [7, т.5, с. 635]), явить
свое осмысление как правду художественную, коль скоро правда эта явлена
74
в художественном произведении. Так мы читаем Боратынского, так читал
Зайцев, на этих же творческих принципах воплощался гений Бунина.
Таким образом, по архимандриту Константину (Зайцеву), в отношении
Бунина, художественная правда «Жизни Арсеньева» не посрамляет «Правду
подлинную», то есть — «высшую правду», а выявляет ее, делает очевидной,
доступной для созерцания и восприятия.
Итак, повторим еще раз тезис К.И. Зайцева (1934) и тот же тезис архимандрита Константина (1970): «правда высшая сияет в «Жизни Арсеньева»:
тут запечатлен лик России не временный и искаженный, а вечный, метафизически просветленный... Россия Арсеньева как бы одухотворена... Да, одухотворена! (...) Мир во всех его красках, звуках, запахах, вкусах именно одухотворяется — становится земным подножьем Бога — и это прежде всего в
обличьи России — той России, которая есть родина православнаго Бога»
(Зайцев, 1934, 1970) [11, с. 227-228; 13, с. 38]. Это и есть Художественная
(она же – «высшая», то есть Божественная) правда «Жизни Арсеньева».
У Зайцева звучат здесь два мотива — «воскрешение» и «возвращение»,
которые, на первый взгляд, кажутся фигурами речи, а на самом деле, в пространстве мысли Зайцева, они исполнены смысла и имеют мотивный характер развития. Посмотрим. Воскрешение — «свет струится от ея образа, воскрешеннаго гением поэта» [11, с. 227; 13, с. 38]. И возвращение — «Прочтите
описание православнаго богослужения в церковке Воздвижения — не возвращение ли это под сень родной церкви?» [11, с. 228; 13, с. 38].
Кажется, что «воскрешение» — это движение вперед. «Возвращение»
— движение назад. То есть действия не просто несовместны, а взаимоисключающи? Здесь настало время «вспомнить» еще один из эпиграфов Боратынского (третий по счету): «Я возвращуся к вам, поля моих отцов, / Дубровы
мирныя, священный сердцу кров, / Я возвращуся к вам, священныя иконы»
[11, с. 197].
75
Какое это «возвращение» у Боратынского? Каков его характер? Возвращение как воспоминание о прошлом, движение ума (памяти) назад в прошлое? Нет. На этот вопрос отвечает русская литература, отвечает «парадоксом Пушкина»: «Пируйте же, пока еще мы тут! / Увы, наш круг час от часу
редеет; / Кто в гробе спит, кто дальный сиротеет; / Судьба глядит, мы вянем;
дни бегут; / Невидимо склоняясь и хладея, / Мы близимся к началу своему…/
Кому ж из нас под старость день Лицея / Торжествовать придется одному?»
(А.С. Пушкин, «19 октября» (1825) [19, т. 2, с. 282]).
Так же «возвращается» — то есть, двигаясь вперед, воскрешая, и Бунин. Он воскрешает детство и юность Арсеньева, воскрешает Россию — родину православного Бога.
Мы видим слияние мотивов «возвращения» и «воскрешение» в один:
воскрешение это и есть возвращение. Здесь же становиться понятна и мысль
Боратынского, взятая К.И. Зайцевым эпиграфом к «Эпилогу»: «Следовать за
Пушкиным... труднее и отважнее, нежели итти новою собственной дорогой»)
[11, с. 234]. Почему следовать, то есть идти, вроде бы, проторенной уже Пушкиным дорогой, идти по следам Пушкина, если буквально — труднее и отважнее, чем «новым» путем? Все дело в том, что понимает Зайцев под «пушкинским началом» — «по мере роста бунинскаго религиознаго «я» в творчестве Бунина все с большей и с большей отчетливостью обозначается «пушкинское начало» [11, с. 253].
Зайцев соединяет два со-направленных мотива «воскрешение» и «возвращение» в символ — «восхождения». Это та самая цитата, в начале нашей
работы, которая не поддается дроблению: «Это — образ религиознаго восхождения поэта. Это — рост и мужание его религиозной личности. Это —
путь его к Богу». «Восхождение», «рост и мужание» (по мере восхождения),
(и — все вместе) — «путь». (Далее в цитате речь об особенностях «религиозного пути» Бунина) [11, с. 252-253].
76
Вроде бы «восхождение» просто символ. Но символ у Зайцева преобразует (преображает) исследовательское пространство в художественную реальность. Вот как воспринимает К.И. Зайцев «результат восхождения» Бунина (но, так получается по тексту, и собственного, вслед за писателем, восхождения): «Непередаваемо впечатление, вызываемое чтением этого произведения. Точно идешь в разреженном воздухе гор, вдыхаешь его полной грудью и с горделивым сознанием своего человеческаго величия, отнюдь не
умаляемаго космическим величием окружающаго Божьяго мира, упиваешься красотой раскрывающихся перед тобой панорам. Во истину печать
Бога Живаго лежит на этом мире! Гимном красоте и правде звучит торжествующее бунинское слово. Самая жизнь Арсеньева, самое его существование — не есть ли оно хвала, возносящаяся к Престолу Всевышняго? —
«Сказка моей жизни» назвал когда-то свою автобиографию Андерсен, этот
безсмертный глашатай добра, друг детей всего мира. «Хорал моей жизни» —
мог бы по справедливости назвать биографию своего литературнаго двойника Бунин» [11, с. 225].
«Жизнь Арсеньева» становится религиозно-моральной реабилитацией
быта и, в частности, русскаго быта (Все предложение у Зайцева выделено разрядкой. — А.С.). Это не просто реабилитация исторической России в ея конкретном облике, в ея индивидуальной неповторимости. Это реабилитация
вечно-прекраснаго в вечно-нерушимых основах человеческаго быта» [11, с.
264].
Именно потому, что путь «по следам Пушкина» неизбежно и неотвратимо должен быть «восхождением» (вбирающим: воскрешение и возвращение к началу), именно поэтому «cледовать за Пушкиным... труднее и отважнее, нежели итти новою собственной дорогой».
77
Важно, что «восхождение» (по Зайцеву) Бунина, выраженное «инонаучным» языком символогии (М.М. Бахтин [2, с. 363]), основано на четко выверенной научной методологии.
Творческий путь Бунина как «восхождение» видят и М. Алданов («Мне
уже приходилось указывать на редкую особенность творческого пути Бунина, — его безпрерывный художественный подъем, каждое новое его произведение лучше предыдущих» (1930) [12, с. 406]); и П. Бицилли («когда его
мастерство уже приближалось к высшей точке своего развития («Господин
из Сан-Франциско», «Легкое дыхание» и др.), наряду с более ранними. Читая
их вместе, убеждаешься, до какой степени неуклонен и ровен был творческий
путь Бунина» (1935) [12, с. 414]). При этом Алданов — сам профессионал,
писатель, как и Бунин (речь не о масштабах дара, а о профессии) и он не может мыслить в категориях «лучше-хуже». Чем, например, «Солнечный удар»
«лучше» «Митиной любви»? Алданов говорит не об этом, не «лучше-хуже»,
ему важно дать зримый образ творческого пути Бунина. Мысль Алданова
раскрывается в концепции Зайцева, о творческом пути Бунина, как об одновременном «росте творческого и религиозного «я», «росте творческой личности», о «восхождении» (см. цитату в начале работы), то есть — к совершенству, то есть, «вслед за Пушкиным», — к постоянному совершенствованию своего человеческого (и творческого и религиозного) «я». Отсюда, не
произведение одно «лучше» другого, а творческая личность, создающая произведение, все совершеннее и совершеннее шаг за шагом; «лучше», в том
смысле, что «рост личности» — «художественный подъем» — «безпрерывен».
То есть в методе Зайцева «симвология» есть следующая, более высокая
ступень, позволяющая подняться над научным знанием, именно подняться, а
не подменить научное знание, подняться (взойти) и расширить исследовательский горизонт.
78
Следует еще отметить, что «устремленность Пушкина, как «бытоутвердителя»» [11, с. 262] есть и собственное обоснование Зайцева; и одновременно, мы вновь имеем дело со скрытым цитированием «Жизни Арсеньева», и интеллектуальным продуктом (синтезом) со-работничества исследователя и поэта, сравним по «Жизни Арсеньева»: «Мои чувства к Лизе Бибиковой были в зависимости не только от моего ребячества, но и от моей любви
к нашему быту, с которым так тесно связана была когда-то вся русская поэзия. Я влюблен был в Лизу на поэтический старинный лад и как в существо,
вполне принадлежавшее к нашей среде. Дух этой среды, романтизированный
моим воображением, казался мне тем прекраснее, что навеки исчезал на моих
глазах. Я видел, как беднел наш быт, но тем дороже был он мне; я даже както странно радовался этой бедности … может быть, потому, что и в этом
находил близость с Пушкиным, дом которого, по описанию Языкова, являл
картину тоже далеко не богатую» [7, т. 5, с. 111].
И здесь же, говоря о «восхождении» Бунина (1934 год), Зайцев точнейшим образом раскрывает существо роста творческой и религиозной личности Бунина (см. цитату в начале работы [11, с. 252-253]).
Во-первых, это творческий рост, творческое восхождение. Не случайно
этот путь ведет к «обозначению «пушкинского начала». Обратим внимание
на мысль Зайцева, «пушкинское начало», то есть творческое в своем существе, обозначается у Бунина, по мере роста религиозного «я». Это не просто
два со-направленных пути — творческий и религиозный, это целостный путь
личности, путь постижения себя и мира. И еще, Зайцев говорит «обозначается», то есть не приобретается, нет. «Пушкинское начало» – есть «жизненный состав» Бунина, оно «всегда» (от начала) в нем присутствует, но становится все более и более отчетливым, проявляется, проступает, становиться
79
зримым, очевидным. Так же, как и переживание и изживание, то есть — «обнаружение» (Зайцев) религиозного опыта человечества ведет все к более отчетливому проявлению собственного религиозного «я».
Поэтому, во-вторых, по Зайцеву, Бунин повторяет (переживает, то и
есть) своим религиозным (он же творческий) опытом всю историю рода человеческого. И в этом своем «проживании» истории рода человеческого Бунин, отчасти последовательно, отчасти одновременно, переживает и изживает разные религиозные пути человечества. Таким образом, религиозный
опыт Бунина, не есть величина, «готовая» и «определенная», это именно
опыт, опыт не статичный, а постоянно действующий, развивающийся, умножающийся, крепнущий в миросозерцательной принадлежности к России, к
русскому...
Зайцев говорит о том, что нет религиозного «приоритета», но есть
«путь религиозного восхождения поэта», аналогичный «истории рода человеческого» (Да это прямая цитата из Бунина: «Я человек: как Бог, я обречен
/ Познать тоску всех стран и всех времен» («Собака», 1909) [7, т. 1, с. 244].
Какова главная тоска рода человеческого? Это тоска по Высшему Началу, и
опытный путь человечества к Нему, запечатленный в форме религий разных
стран и разных времен. Поэт обречен пережить и изжить все пути рода человеческого). Поэтому у Бунина есть все: и Библия в Ее Ветхом и Новом составах, и Веды, и Агада, и Коран. Что противопоставлено в «Водах многих» книгам, брошенным за борт? Процитируем: «Как смешно преувеличивают люди,
принадлежащие к крохотному литературному мирку, его значение для той
обыденной жизни, которой живет огромный человеческий мир, справедливо
знающий только Библию, Коран, Веды!» [7, т. 4, с. 462].
У Бунина есть «все», но в этом общечеловеческом, рода человеческого,
«всем» — нет «всего Бунина» — Бунин, по Зайцеву, в этом плане – «целомудрен и скрытен».
80
Путь творческий и религиозный — это рост религиозного «я» (но рост
возможен только на почве!), рост творческого совершенства, то есть — восхождение. Иными словами, у творческого «религиозного» пути Бунина,
вслед за историей рода человеческого, есть и собственная миросозерцательная основа («почва»), собственное начало, Зайцев это начало раскрывает. Это
та миросозерцательная основа, та почва — тот, «Родной чернозем» (так
названа первая глава исследовательской работы Зайцева [11, с. 5]), на котором рождается и воспитывается, и даже, достигнув полноты «воспитания»,
начинает звучать как «Хорал моей жизни» — «Жизнь Арсеньева». О чем,
кстати, говорит и эпиграф из Боратынского (четвертый): «Душа певца, согласно излитая, / Разрешена от всех своих скорбей; / И чистоту поэзия святая
/ И мир отдаст причастнице своей» [11, с. 197].
Сама исследовательская работа Зайцева вдохновенна, как и сама
«Жизнь Арсеньева», проникнута и Высшим (Божественным) и Пушкинским
началом. «Жизнь Арсеньева» — «Хорал», но «хоралом» звучит и исследовательский труд Зайцева. Но звучание хорала и есть звучание высшей правды,
правды художественной, хоть в творчестве, хоть в науке, которая, по-настоящему, если, тоже имеет право быть творчеством.
Хорал — это согласие и творческое, и религиозное, это согласие земного («Россия — родина православного Бога» [11, с. 228]) и небесного («а я
(совсем, совсем один в мире) лежу на его зеленой холодеющей траве, глядя
в бездонное синее небо, как в чьи-то дивные и родные глаза, в отчее лоно
свое» [7, т. 5, с. 9]), это согласие чувства и мысли. Удивительно, но «хорал»,
в случае Бунина и Зайцева, — это еще и буквальное согласие (единство —
единодушие, единомыслие) поэта и исследователя, родственное, в православном миросозерцании, умоначертание. Каков характер, определяющий
это «умоначертание»? Поиск — нет! — знание и служение Божественной
правде.
81
Прямое свидетельство архимандрита Константина (Зайцева) о работе
над своей книгой «И.А. Бунин. Жизнь и творчество», высказанное им в 1970
году в статье «Памяти И.А. Бунина», позволяет с уверенностью заключить,
что работа К.И. Зайцева (1934) имеет своим содержанием именно раскрытие
Божественной правды (именно в этих терминах) в жизни и творчестве Бунина.
Но и творческие труды Бунина (в том числе, и «Жизнь Арсеньева»)
второй половины двадцатых годов, по нашему предположению, есть свидетельство (и поиск, и открытие, и явление в творчестве) Божественной
правды.
....
Работа опубликована : "Метафизика И.А. Бунина: Сборник научных трудов, посвященный 90-летию вручения Нобелевской премии и 70-летию со дня смерти писателя / под ред. О.А. Бердниковой, О.В. Мазуренко ; – Воронежский государственный университет. – Воронеж : Издательский Дом ВГУ, 2024. – Вып. 6. – 330 с., С. 64 - 83.
