«Писатель-деревенщик» – избитая формулировка. А что за ней? Любовь к березкам? Нет, конечно. Писатель-деревенщик – это проводник. Посредник, дающий возможность высказаться тому, кто сам не может, кому и некогда, и трудно – человеку, тяжело работающему на земле. Таким проводником, безусловно, был Федор Абрамов. Он явил жителя деревни во всем его многообразии, показал жизнь крестьян со всеми их горестями.
Текст: Марина Ярдаева, фото: Анатолий Гаранин/РИА Новости
Федор Александрович Абрамов родился в високосном, 1920 году на Касьянов день, 29 февраля. На Севере только отгремели последние бои Гражданской войны, в Сибири еще громыхало. Это было тяжелое время для всей страны. Но особенно трудно приходилось русской деревне. А родился Абрамов в селе Веркола Пинежского уезда Архангельской губернии, в крестьянской и, как водится, большой семье – он был пятым, самым младшим ребенком. Отца Федор не запомнил, тот умер, когда мальчику не исполнилось и 2 лет. Сестра Мария, вспоминая о похоронах родителя, рассказывала, как подходившие к гробу женщины просили Господа, чтобы он прибрал к себе и малого. На что мать сурово отвечала: «Не умирать родился – жить».
Абрамов в пору своего студенчества писал о семье довольно скупо: «Я родился в деревне в семье русского крестьянина. Родители до революции и после нее занимались сельским хозяйством». Осторожничал? Скромничал? Или действительно совсем мало знал? «Северный крестьянин редко знает свою родословную дальше деда», – писал Абрамов уже после войны в своем главном романе.
Известно, что оба его родителя были выходцами из бедных семей. Отец, Александр Степанович, до революции работал в Карпогорах и Архангельске кучером, после – рабочим на лесозаготовках. Мать, Степанида Павловна (урожденная Заварзина), происходила из старообрядческой семьи. Оба не знали грамоты – не до того было, всю жизнь бились с нищетой. Особую роль в жизни Федора сыграл старший брат, Михаил, будущий писатель называл его не иначе как «брат-отец»: благодаря его заботе младший Абрамов и выучился, и, может быть, вообще выжил.
С 6 лет Федор работал наравне со взрослыми. Он тогда мечтал быть похожим на местного святого Артемия Веркольского – отрока, что отказывался от игр, но не знал усталости в труде. Мощи его хранились в соседнем с деревней монастыре, стоявшем на противоположном берегу реки. В 7 лет Федя пошел в школу, с тех пор и учился, и работал, и даже боролся за получение социальной поддержки. В неполные 11 лет ученик Федор Абрамов обратился к учителю, чтобы ему выделили к весне ботинки и мануфактуру для рубашки и брюк. Комиссия при школе в удовлетворении этой просьбы отказала. Тогда Абрамов написал уже председателю Веркольского сельсовета. И вновь получил отказ. Школьник снова обратился в сельсовет. На заявление не отреагировали. Однако к упрямому юноше решили присмотреться и в конце года за хорошую учебу дали премию: ткань на брюки и ситец на рубашку.
После окончания начальной школы, в разгар коллективизации, когда деревне был нужен и стар и млад, Абрамову пришлось пробиваться к просвещению: вслед за детьми бедняков да красных партизан Абрамов был зачислен в семилетку. В старших классах будущий писатель получал Пушкинскую стипендию. Тогда уже оформилась его любовь к слову. Федор пробовал писать стихи, начал сотрудничать с районными газетами. Участвовал он и в школьной театральной самодеятельности. В «Борисе Годунове» играл роль Лжедмитрия, в «Цыганах» – Алеко. Перед окончанием школы Абрамов, как и все, мучился выбором – кем стать? Ему хотелось быть и летчиком, и геологом... Но литература победила.
Окончание школы омрачило одно событие. Шел 1938-й. Весной, прямо перед экзаменами, арестовали преподавателя Алексея Калинцева, которого любили все ученики. Обвинили его в троцкизме и в критике коллективизации. Ученики едва ли могли осмыслить происходящее в полной мере, они хотели было броситься с петициями на защиту педагога, но руководство школы отговорило молодежь. А через месяц, провожая любимого учителя, старшеклассники бежали за арестантским этапом, двигавшимся в Архангельск. Этот эпизод Абрамов, позже хлопотавший о реабилитации Калинцева, опишет в повести «Поездка в прошлое». «Это было ранним июньским утром… вдруг в утренней тишине зазвякало, заскрипело железо. Глянул – а из ворот энкавэдэ выводят арестованных. Все на один манер. Все грязные, бородатые, серые. А Павлина Федоровича он все же узнал. По выходке. Горделиво, с поднятой головой шел…».
Тем же летом Абрамов, как лучший выпускник, без экзаменов был зачислен на филологический факультет Ленинградского университета. Мир противоречив – и в черную годину пробивается и цветет жизнь.
УЧЕБА И ВОЙНА
Учился студент Абрамов с энтузиазмом. Да и как иначе? Только в Ленинграде молодой человек осознал, как на самом деле он отставал от сокурсников – юношей и девушек, выросших в интеллигентных семьях. «Я чувствовал себя неполноценным, второсортным. <…> я, еще недавно первый ученик, тут был сереньким неинтересным воробышком… Один крестьянин на весь курс…» – вспоминал он в ранних черновиках к рассказу «Белая лошадь». Читал он почти без продыху, ко всем семинарам готовился тщательно. На первом курсе сдал досрочно все экзамены. Причем блестяще.
А спешил он, потому что хотел пораньше вернуться на лето в Верколу, чтобы помогать родным с огородом, сенокосом, чтобы нагуляться вдоволь по лесам, собирая грибы и ягоды. В лето 1939 года помимо записей частушек и сказок появляются первые наброски рассказов. Это пока только робкие опыты, но один из них выльется в рассказ, который Абрамов закончит уже на закате жизни, – «Самая счастливая». Под текстом стоит двойная дата: 1939–1980 годы. Целая жизнь. Учитывая такую долгую «биографию» рассказа, первоначальный его замысел оценить, конечно, трудно, но, скорее всего, это должна была быть простая житейская история, зарисовка о судьбе бабки Окульки. Однако за прошедшие годы рассказ превратился в притчу. И все-таки, раз дата двойная, многое вошло в текст из самых ранних художественных ощущений Абрамова, и, видно, это что-то мировоззренческое: может быть, сложное отношение к религии в сочетании с простым пониманием веры, может быть, его извечное сочувствие русской женщине, мученице и труженице.
В 1941 году студент-третьекурсник Абрамов отправился добровольцем на фронт. Его провожала девушка, с которой он познакомился незадолго до начала войны. Это была юная, чистая любовь, но выжить ей было не суждено. Верколец Федя Абрамов ушел защищать свою землю, ленинградка Нина Левкович осталась в блокадном городе. В последнем полученном девушкой письме Абрамов, охваченный самыми скверными предчувствиями, спешит с ней проститься: «Мне хотелось бы о многом поговорить с тобой, но все, все решительно перепуталось. Война гудит, будто гром по мне. Но помни, будете праздновать победу, вспомните тогда нас. Мы были уж не так плохи».
Абрамову повезло: в боях под Петергофом его только дважды ранило. Всю блокадную зиму 1941/42 года провел в ленинградском госпитале – встречался ли там с Ниной или с кем-то из однокурсников, неизвестно. Весной он был эвакуирован по льду Ладожского озера на родной Север. И до конца учебного года проработал учителем в Карпогорской школе, а после – в родном колхозе. В конце июля Федор Абрамов вновь отправился на фронт.
С апреля 1943 года он был переведен в отдел контрразведки Смерш. По мысли многих наших современников, это самый неоднозначный факт биографии писателя. Как будто жизнь тогда предлагала выбор (писатель вспоминал, что, когда повели в контрразведку, думал, что взяли как провинившегося, потому что он столовую ругал). Как будто судить о человеке нужно по месту службы, а не по делам. Между тем материалы личного дела оперуполномоченного, а затем следователя и старшего следователя Абрамова рассекречены. Ничего компрометирующего в них нет. А после смерти писателя были также опубликованы наброски автобиографической повести «Кто он?». Ее герой, контрразведчик, из страха осуждения невиновного ставит под удар себя самого. Самооправдание? Конечно, нет. Писатель не готовил эту повесть для публикации при жизни.
В октябре 1945 года Абрамова по ходатайству ректора ЛГУ вернули в университет для продолжения обучения. Он окончил его с отличием в 1948-м. Поступил в аспирантуру. А 1949-й, увы, стал для молодого аспиранта годом очередного нравственного выбора. В университете началась кампания против «профессоров-космополитов» Гуковского, Эйхенбаума, Азадовского, Жирмунского. И Абрамов поддался официозу: поверил, что пока он, как фронтовик, проливал кровь, кто-то отсиживался, а потом еще и очернял русскую литературу. Федор Александрович не был, конечно, ключевой фигурой в этом деле, но подпись под статьей «В борьбе за чистоту марксистско-ленинского литературоведения», опубликованной в «Звезде» в июле 1949 года, поставил. Позже ужасно раскаивался...
«БРАТЬЯ И СЕСТРЫ»
А жизнь шла своим чередом. В 1951 году Федор Абрамов женился на Людмиле Крутиковой, с которой познакомился во время учебы, защитил кандидатскую диссертацию по Шолохову, стал работать преподавателем в ЛГУ, где позже возглавил кафедру советской литературы. В те же годы, выкраивая время после подготовки к лекциям, отрывая часы ото сна, Абрамов работал над своим первым и главным романом, «Братья и сестры». Романом, как охарактеризовал его сам автор, о военной страде в тылу, о «том втором фронте, открытия которого столько времени мы ждали от союзников и который, по существу, открыла русская баба». Романом, выросшим из воспоминаний о том самом лете 1942 года, когда после ранений и работы в школе Абрамов вернулся на полтора месяца в родные места. «Время было страшное, – вспоминал позже Федор Александрович. – Только что подсохшие степи юга содрогались от гула и грохота сражений – враг рвался к Волге, а тут, на моей родной Пинеге, шло свое сражение – сражение за хлеб, за жизнь. Снаряды не рвались, пули не свистели, но были «похоронки», была нужда и страшная работа. Тяжелая мужская работа в поле и на лугу. И делали эту работу полуголодные бабы, старики, подростки. Много видел я в то лето людского горя и страданий. Но еще больше – мужества, выносливости и русской душевной щедрости».
1954 год – первые едва уловимые признаки будущей «оттепели». До XX съезда КПСС еще два года, но чувство, что скоро все переменится, буквально разлито в воздухе. В «Новом мире» вышла статья Абрамова «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе». Литературовед Александр Рубашкин, хорошо знавший Абрамова, вспоминал об этом так: «Глазам своим не поверил. Для 1954 года это был прорыв: молодой кандидат наук камня на камне не оставил от всех этих «кавалеров золотой звезды». Трезвый взгляд, точные формулировки». Однако к честному изображению крестьянского быта страна была еще не готова. Абрамова начали прорабатывать, грозили отлучить от университета. Да и Твардовскому, который пропустил статью, досталось. Молодой публицист отступился, признал свое высказывание ошибочным. Ему нужна была передышка. И ему нужно было оставить себе шанс опубликовать гораздо более важную свою работу.
«Братья и сестры» были закончены в 1956-м. Напечатать роман получилось только через два года. Писателю отказали «Октябрь» и «Новый мир». В 1958-м роман опубликовали в журнале «Нева». Ожидать можно было всякого, но критика дебют оценила. Хвалить по разнарядке сусальные эпопеи о колхозах и топтать все, что не лакирует действительность, больше надобности не было. Роман приняли сердцем. Ведь в какой душе не откликнется боль деревни, когда жизнь ее изображена с таким огромным сочувствием, когда каждый из героев – бесконечно несчастная Анна Пряслина, боевая председательша Анфиса, серьезный фронтовик Лукашин, молодая Настя или несокрушимый Степан Ставров – становится чуть ли не родственником? С героями вместе радуешься и льешь слезы, переживаешь с ними за урожай и мечешься в попытках спасти птенцов во время пожара, злишься, читая фронтовые сводки, и мечтаешь о мире.
«ГОРЧАЙШЕЕ НЕДОУМЕНИЕ»
В 1960 году Федор Александрович оставил кафедру, решив полностью посвятить себя публицистике и литературе. Пожалуй, снова поторопился. В 1963-м много шума наделал его очерк «Вокруг да около». После пары одобрительных рецензий посыпались разгромные статьи. Ленинградский горком партии вынес постановление об искажении колхозной жизни, редактора «Невы» сняли с работы, а писателя обвинили в «потворстве частнособственническим интересам». Для верности еще организовали коллективное письмо от веркольцев, якобы выражавших неподдельное возмущение («Куда зовешь нас, земляк?»).
Картину Абрамов и правда изобразил мрачную. После войны уж почти двадцать лет прошло, а в колхозе все борьба да преодоления. Самую тяжкую ношу опять вывозят на плечах бабы. И какие? Разбитые войной – у кого ревматизм, у кого грыжа. Молодые в доярки не хотят, а хотят в город, ведь для чего-то они в школе учились. Тракторист один в яме завяз, другой с утра под мухой – и «на войне сто грамм разрешалось», и «на погоду нужна скидка». Самый старый житель деревни не получает пенсии и «живет как зверь», «зимой из малины не вылезает, спит в печи». Другой съездил в город и, вернувшись, запил по-черному, потому что осознал, что значит жить без паспорта: все равно что не человек. Третий обновляет дом, а от общих работ отлынивает, ссылаясь на странный грипп, который «сидит в тебе, зараза, а наружу себя не показывает».
А почему все так? Люди, что ли, испортились? Это те, которые землю свою отстояли в самые страшные годы? Которые не щадили себя ради будущих поколений? Нет, конечно. Но невозможно ведь всю жизнь превозмогать обстоятельства. И никаких сил нет терпеть головотяпство высшего начальства, которое то силоса требует, не давая сено собрать до дождей, то план устанавливает такой, чтобы содрать с работяг три шкуры, то показатели выколачивает ради самих показателей. Да, наверное, это было слишком даже для 1963-го. Но может ли правды быть слишком?
После этого очерка Абрамова несколько лет не печатали. В 1966 году писатель принес в «Новый мир» новый роман, «Две зимы и три лета» – продолжение истории жителей Пекашина из «Братьев и сестер». Роман, как признавался сам автор, о безрадостном житье-бытье послевоенной деревни, о безотцовщине, о судьбе разутой, раздетой и вечно голодной семьи Пряслиных, этом «живом будущем России». Редколлегия долго совещалась, Абрамову было предложено роман доработать, и на это ушел еще год. В конце концов решающее слово сказал Твардовский, обратившийся напрямую к Абрамову: «Давно не читал такой рукописи, чтобы, человек несентиментальный, мог над нею местами растрогаться до настоящих слез <…> Вы написали книгу, какой еще не было в нашей литературе, обращавшейся к материалу колхозной деревни военных и послевоенных лет. Впрочем, содержание ее шире этих рамок, – эти годы лишь обнажили и довели до крайности все те, скажем так, несовершенства колхозного хозяйствования, которые были в нем и до войны, и по сей день не полностью изжиты. Книга полна горчайшего недоумения, огненной боли за людей деревни и глубокой любви к ним, без которой, вообще говоря, незачем браться за перо».
В 1968 году роман вышел в свет. И читатели стояли за ним в очередях библиотек, читали сами, передавали друзьям. Многие стремились написать Абрамову, чтобы выразить восхищение его смелостью и правдивостью романа. Безусловно, такое отношение читателя, несмотря на продолжающиеся покусывания критики, упрочили положение Федора Абрамова в литературном мире.
А через год в «Новом мире» вышла повесть «Пелагея». Здесь на первый план вновь выходит женский характер. Как и в следующей, «Альке», ставшей идейным и сюжетным продолжением «Пелагеи». Как и в «Деревянных конях», написанных в тот же период. И все та же тема. Не тяжелая бабская доля, нет. Хотя первой напрашивается именно такая мысль, потому что доля и в самом деле нелегкая. Но главное, что хочет показать Абрамов, это то, какими остаются его героини в самых непростых обстоятельствах. А ведь они, вовсе не святые женщины, остаются сильными и по-своему свободными – в тех пределах, в каких вообще может быть свободен человек в нашем бренном мире.
Вот Пелагея. В упрек ей можно поставить многое: с людьми отношения строит из соображений выгоды, набивает сундуки тряпьем, тиранит дочь. Но отчего так? Да потому что вся жизнь – сплошные испытания и потери, и женщина понимает: если только появляется возможность выдохнуть, то не выдыхать надо, а запасаться на будущие тяжелые времена. И не для себя даже – для семьи. Ведь так уж выходит, если ее жизнь ломает, то остальных, дорогих ей людей, убивает. Отец и брат умерли в 1930-е с голодухи; сразу после войны на глазах Пелагеи исчах ее первенец; муж, вернувшийся с фронта ослабшим, так и не стал главой семьи – пожил, да и умер от болезней. А у Пелагеи невероятная воля к жизни. Такая, что почти проклятье. За жизнь она готова платить самую высокую цену. Провести ночь с тем, кто обеспечит ей такую работу, чтобы она могла прокормить семью? Что ж, она согласна. Согрешит и забудет. Выбор, конечно, тот еще – на кону не бог весть какой выигрыш. Работать на новом месте приходится тяжело, не каждый мужчина справится, вот муж Пелагеи не сдюжил бы, но зато – верный хлеб.
Алька – дочь Пелагеи. Ветреная, озорная. Но от матери унаследовала ту же волю к жизни. Только время уже другое. Вопрос стоит уже не о выживании. Но жить Альке хочется лучше, ярче всех. Да и разве она не заслуживает этого? Красивая, храбрая, честная. Да, о героине разное судачат, но влюбленный в нее офицер, молодой и статный, в их деревне самый завидный жених и, кто бы что ни говорил, у нее первый. Увы, офицер бросает Альку беременной. Да оказывается к тому же дважды алиментщиком. И Алька тоже делает свой выбор. Тяжелый. В очередь на алименты она вставать отказывается. Судит ли ее автор? А как тут судить? Судить горазда критика. Она и вскинулась по привычке. Да разве ж это наши колхозницы? Да разве ж они такие?
ИТОГИ
Официоз ждал от Абрамова совсем иного: более понятных, более однозначных историй о героизме русского человека. Благо есть широкая, неохватная тема – Великая Отечественная война. Ведь писатель – фронтовик, так почему бы не написать непосредственно о былых сражениях и славных победах? Сколько можно, в самом деле, о деревне да бабах (в 1973 году вышел еще один роман о Пряслиных, «Пути-перепутья», в 1978-м – последняя часть тетралогии, «Дом»). И Абрамов писал о войне, но, очевидно, не так, чтобы это могло понравиться чиновникам от литературы. Тема войны была для него тяжелой.
Многое осталось незавершенным. Многое не пошло дальше записных книжек. «Девочка немцу: «Дяденька, не убивай меня, мама меня заругает, если я умру», – что тут еще напишешь? Или вот эпизод: «У нас Ваня Пахомов самый веселый в палате был, хотя обеих ног не было. Всех утешал, всех на жизнь наставлял. А утром, как только объявили победу по радио, выбросился из окна. Почему выбросился-то? Жена была злая? Не думаю. Пока война была, держался, а из войны в мир переступить не мог», – что им можно проиллюстрировать, какую идею донести?
О многом говорил Абрамов в своей публицистике, во время встреч в Ленинградском университете, в интервью журналистам. Известно четырехчасовое выступление в «Останкино» в 1982 году, в котором он рассказывал о своей жизни, о своих наблюдениях во время войны. Говорил он об этом коротко, сухо, сосредотачиваясь на фактах. Но что это за факты! Одно упоминание эвакуации по Дороге жизни, когда на дно ушли две соседние машины – одна впереди, другая сзади, – чего стоит. А эта жуткая арифметика войны, когда на фронт с его курса ушли сто с лишним ребят, а домой вернулись пятеро?
К иным сторонам прошедшей войны Федор Абрамов искренне не понимал, как и подступиться. Он отказался от предложения Алеся Адамовича написать совместно с ним «Блокадную книгу», после чего Адамович обратился к Даниилу Гранину. Абрамов считал, что написать честно о блокаде невозможно – слишком страшно. Велик соблазн заретушировать ужас тех дней воспеванием героизма и надежды. Тогда как люди умирали не только от голода, но и от отчаяния. За это Абрамов ругал книги Сойманова – за то, что тому не хватило смелости написать о блокаде как есть, за то, что она у него выходила даже какая-то светлая, «блокада чуть ли не радость».
Впрочем, один законченный рассказ о блокаде у Абрамова все же есть. Он написал его незадолго до смерти, испытывая острую потребность высказаться. Рассказ «Потомок Джима» – это история двух ленинградских интеллигентов и их собаки. Текст поражает своей тональностью: здесь нет живописания ужасов блокады, нет никакого надрыва, но от этого он еще страшнее. Собака, верный друг семьи, не раз эту семью спасавшая от верной гибели в те самые блокадные дни, в конце концов сама приносит себя в жертву. 11 мая 1983 года, находясь в ленинградской больнице, Федор Абрамов внес в этот рассказ последние правки, а 14-го, не перенеся операции на легком, умер от сердечной недостаточности. Похоронили писателя в родной Верколе, на угоре, рядом с домом, построенным его собственными руками...