Рассказано духами в дороге, по пути из Челябинска в Тюмень.
Васька была самой младшей дочерью Катьки Непутёвой, пятой по счету. У самой Катьки фамилия хоть и была красивая, почти дворянская, Аксакова, но от дворянства в наличии только ветхая избёнка на краю леса, одна корова, двор без ограды да пятеро детей от разных мужей.
Отец Васьки сгинул на реке, под лед провалился, когда по пьяни возвращался из соседней деревни, сокращая путь. Лед был тонок, еще не установился как следует, течением мужика и унесло.
Предыдущие мужья тоже были да сплыли, Катька хваталась за любую работу, чтобы девок прокормить, но запала хватало ненадолго. Поэтому росли дочери, как трава у дороги. Кто-то покормит, кто-то вещи принесет, а кто и не пожалует, голытьбой обзовет.
Больше всего доставалось Ваське. Маленькая, рыжая, с огромными глазищами, нелюдимая да неласковая, людей сторонилась, даже от матери пряталась.
Довольствовалась куском хлеба, если перепадал, доедала за сестрами, когда успевала, а нет то и не жаловалась.
Катьку выводила из себя особенность Васьки смотреть вглубь души, куда-то в самое нутро. Кричит на дочь, бывалочи, а та уставится и не моргнет, даже когда мать подзатыльника отвешивает. Знай стоит да смотрит.
- Вся в отца, - сплюнет Катька, за провинность высечет дочь, да дальше живут.
Пока сестры по хозяйству управлялись да уроки делали, Васька сбегала в лес. Всё ей там нравилось, чувствовала себя среди деревьев легче, чем с людьми. Вот береза шепчет, что ее ветви красивые, шелковистые, как у девушки на выданье. А рябина успокаивает старую ель, что у той хватит сил еще лет сто простоять.
Васька слушала, что шепчут деревья, о чем поет ветер в бору, какие сказки рассказывают лесные травы.
Мать сначала запрещала дочери сбегать в лес, наказывала, запирала, потом рукой махнула. Потому что Васька ухищрялась сбегать, пару раз даже искали всей деревней по ночи.
Время шло, старших сестер замуж разобрали. Хоть Катька и Непутевая, а девчонки получились ладными. И в избе прибрать, и сготовить, и со скотиной управиться. В деревне лишние руки завсегда в пользу, женихи один за другим в дом приходили. Две старшие в город уехали, две другие здесь же в деревне в семью ушли.
Осталась мать с Васькой. За последней Аксаковой никто не шел. Деревенские поговаривали, что с головой неладно у Васьки, странненькая она, бедовая. Может потому что в детстве упала неудачно, когда пыталась сбежать из дома и в овраге зацепилась за металлический прут. Как только без глаза не осталась! Над левой бровью остался шрам во весь лоб, Васька его густой челкой прикрывала.
А может, потому что видели ее в лесу блуждающей, с деревьями беседы ведущей. Кто ж знает. Только за Васькой сваты в дом не спешили.
Катька начала находить радость в алкоголе, потихоньку пристрастилась, незаметно. Васька взяла на себя дом да хозяйство, старшие сестры помогли с птицей, развели кур да гусей.
Весна в тот год была ранняя, дружная. Потекли с гор ручьи, вешние воды наполнили, оживили лес, река разлилась, словно барыня, занимая луга да пролески.
Васька всё чаще бегала в лес. То матери березового соку принесет, то трав каких-то заварит. Катерина похорошела, оправилась от пьянки, начала поговаривать, что раньше дочери замуж выйдет, ибо опыт не пропьешь, кровь играет а на кладбище ползти еще рано.
Васька молча смотрела на мать своими глубокими темными глазами и ничего не говорила в ответ. Только задерживалась в лесу своем все дольше и дольше.
А потом пропала. Ушла с утра, корову на пастбище выгнала и с концом. Искали ее, как когда-то в детстве, аукали, да всё попусту.
Катька для виду погоревала недолго да и успокоилась. Привела в дом мужичка из шабашников, вроде заладилось у них. Мужик хоть и городской, да руки из нужного места растут. Там в избе подправил, тут, ага. Катька тоже поправилась, ей бы внуков нянчить, а она от нового понесла.
В деревне посмеялись, посудили, да успокоились.
Катька всем отвечала, что заместо Васьки новую девку родит.
А тут в конце осени Васька сама в дом пришла. Одежда на ней – одни лохмотья, разве что срам прикрыт, лохматая-нечесанная, руки-ноги разодраны, будто по кустам шиповника год ходила. Да еще и беременная.
Пришла в дом, на хлеб кинулась, ест, запихивает в себя, молоком запивает. И молчит.
У Катьки когда ступор прошел, рот открылся! Как давай верещать да руками размахивать. Позорище! От кого принесла в подоле! Ее похоронили, а она нате-ка, пожалуйста, приперлась! Кто ее выблядка кормить будет? Самим мало!
Разошлась, да дочери пощечину влепила. Муж новый ее от девки оттащил, давай увещевать. Мол, скажи спасибо, что живая, а дети это хорошо! Где один, там и два, разберемся!
Но Катьку уже понесло. Выхватила из рук дочери хлеба кусок, указала ей на дверь:
-Убирайся! Кому давала, тот пусть и кормит!
Ни слова не произнесла Василиса. Поднялась, живот руками обняла, на пороге остановилась да так посмотрела на мать, что ту мороз по коже пробрал. Даже ребенок Катькин в животе встрепенулся, почуяв недоброе. Катька охнула, села на стул, на руки мужа, ее подхватившего, упала, зарыдала, трясясь всем телом.
Исчезла Василиса, будто и не было. Только пес Дружок выл, глядя куда-то в лес, надрывно да так тоскливо, так слезно, что Катька попросила мужа отвезти собаку и пристроить на лесобазу, пусть там охраняет да подвывает.
Наступила в доме тишина, ага. Хоть и маетно на душе у Катьки было, но никому словом не обмолвилась, что виделась с дочерью.
Снег укрыл землю только в конце ноября, зима с приходом запоздала. Зато сразу и наверняка - такого снегопада старожилы не помнили. Занесло дома по самые крыши.
Накануне Нового года в гости к Катьке заехала старшая дочь Анна с семейством. Зять хвастался, что на охоту собирается, на медведя. Разрешение даже добыл, пойдет как в старые добрые времена его дед ходил.
- Зачем тебе медведь? – спросил муж Катьки. – Что ты с ним делать будешь?
- Как зачем? Дед мой на медведя ходил, отец мой ходил, и я пойду! - храбро ответил охотник.
- Да бзик у них, у всего семейства, - пояснила дочь. – Хлебом не корми, дай про медведя рассказать. У нас везде медведи. И чашки с медведями, и картины, и две башки в доме у свекрови на стене приколочены.
- У нас фамилия какая? Медведевы! – подхватил зять. – Значит, я должен добыть медведя!
- Уже весь город смеется над нами, - вздохнула Анна.
- Хорошо смеется тот, кто смеется последним!
В конце января Катька родила еще одну дочь, шестую. Ребенок получился крикливым, слабеньким. Бессонные ночи давали о себе знать, да и не «шешнадцать» было Катьке, возраст сказывался.
Иногда ей казалось, что она слышит плач еще одного ребенка. И с этими мерещеньями начались неприятности. Сначала корова стала давать молока гораздо меньше, будто кто доил ее раньше Катьки. Потом заболела новорожденная, а до ближайшей больницы 50 километров по тайге. Выхаживали народными средствами, да не выходили. Муж Катьки гробик закопал в мерзлую землю и отчалил. Сказал, что ошибся в выборе. И держался рядом только из-за ребенка. А на нет и суда нет.
Чтобы поддержать мать, в феврале старшая дочь с мужем приехали погостить. Зять сначала в лес на разведку сходил, вернулся довольный. Неподалеку вроде как берлога есть. Слышал он, как медвежонок голос подает, значит, вся медвежья семья в сборе.
- Так февраль уже, нельзя медведя стрелять! – упрекнула жена мужа.
- Тихо ты! – цыкнул на нее муж. - Кто пойдет доносить? Все свои вокруг. Деревня своих не выдаст! Ты же здесь своя!
Жена рукой махнула. Ей сейчас мать важнее, которая слегла и сама, как дите малое.
В то раннее утро Катька, услыхав шум на улице, попросила Анну выглянуть в окно.
Слышались крики, громче всех радостно вопил муж Анны.
- Я это сделал! Я добыл медведя! – кричал он.
Анна выбежала на крыльцо. Следом за ней, держась за стенку, выползла на свет и мать.
Муж Анны тащил сани, на которых лежало что-то бурое, косматое, похожее на медведя.
- Ты где его взял, - подначивали деревенские. – Поди, дохлого подобрал? Спят они еще. А разбудишь, дак обосрешься!
- Где взял, там уже нет! Жаль, малого не успел, эта на меня прыгнула, я ей прямо в сердце выстрелил. За малым позже схожу, он далеко не уйдет, - бахвалился охотник, пнул ногою сани.
Полозья сдвинулись, от движения бурый ком шевельнулся. Деревня ахнула. Раскинув лапы, словно человек, на санях лежала медведица. Судя по налитым грудям – кормящая. И всё бы ничего, только шрам над левой бровью через весь лоб, как у…
- Васька??? – прошептала баба Маня.
- Васька, - зашептались деревенские.
И тут раздался такой рев, от которого у всех кровь застыла в жилах. Огромный медведь-шатун, взрывая снег мчался из леса к дому Катьки. Собаки выли, поджав хвосты и спрятавшись по углам. Люди оцепенели. Будто даже время замерло. А медведь в три прыжка до саней, схватил мертвую медведицу, закинул ее себе за спину и обратно в лес.
Молча разошлись люди. Закрылись в домах. Над деревней повисла нехорошая тишина.
Утром Катьку нашли мертвой у ограды ее дома. Будто бежала от кого-то да так и не добежала. Охотник тоже во дворе, от него только голова да отдельные части по всему двору размотаны.
Старшую дочь Анну обнаружили в доме, сидящей за столом. Дура дурой, сидит, качается, колыбельную поет, ребенка какого-то зовет.
И следы странные, в лес уходящие. Сначала будто мужчина с ребенком босой по снегу шел, а потом эти следы в медвежьи переходили.
Будто оборотни какие во дворе побывали.
Аньку отвезли свекрови. Катьку и зятя ее похоронили. Дом деревенские решили спалить. Не к добру это, дом с оборотнями. Еще чего доброго перекинется на кого. А огонь всё почистит.
А в лес еще долго никто не ходил. Даже летом по ягоды. Мало ли, вдруг….