Здравствуйте, мои дорогие! Всем доброго времени суток! На сей раз очень хотелось бы поделиться впечатлениями о моём пребывании в былые времена в ином мире. Если писатели-фантасты создают их с помощью своего богатого (ну или больного) воображения, то мне и придумывать ничего не надо – достаточно просто красиво передать свои впечатления.
Дресс-код и таракан
... Когда я на почте служил ямщиком... Так начинается очень известная русская народная песня на стихи Леонида Трефолева. Сама песня лирическая, довольно грустная и жутко длинная. Не суть важно... Но, вспоминая бытность свою водителем в министерстве, мне всё время на ум приходит именно эта строка. Только немного в другой интерпретации – когда я шофёром в Минатоме был...
Надо сказать, что внутри здания на Большой Ордынке дом 24 строение 1 находилось совершенно другое государство. В смысле абсолютно иная жизнь, как на другой планете. Вокруг в палисаднике, тогда ещё открытом для свободного доступа, и на соседних улицах и переулках кипела обычная жизнь. По тёплому времени года из распахнутых окон академии джаза, что располагалась прямо напротив двенадцатиэтажки Минатома, неслись звуки ударника и саксофона – там шли занятия, а по Толмачёвскому переулку постоянно и чуть ли ни строем двигалась толпа людей – от метро к Третьяковке и обратно. В центре Москва всё-таки очень красивый город. Но стоило подняться по ступенькам и оказаться в тени огромных колонн центрального входа, то человек попадал в другое измерение, в параллельный мир. Можно было, конечно, попасть туда и через другие подъезды, но там всё гораздо прозаичнее и переход в другую ипостась осуществлялся буднично и незаметно.
Я сам, в общем-то, коренной москвич… именно в общем-то, но моё детство и юность прошли на окраине Москвы. Среди бараков и унылой серости бывшего Дмитровлага – крупнейшего исправительно-трудового лагеря на севере тогда ещё московской области. Лишь за несколько лет до моего рождения эта территория стала частью города. Но родился я уже внутри МКАДа, а так как моя мама родилась тоже в Москве в далёком сорок четвёртом, то, значит, имею полное право зваться коренным жителем столицы. Поездив и походив по Москве, что называется, вдоль и поперёк, я мог для себя совершенно чётко определить – где заканчивалась собственно столица и где начинались бараки, только в одном месте старые и обшарпанные, а в другом многоэтажные и новомодные.
Наверное, нужно было бы гордиться, с напыщенной важностью индюка, своей должностью и положением – кто знает… Как мне казалось, этим занималась бо́льшая половина обитателей огромного количества кабинетов, спрятанных внутри здания на Большой Ордынке. Нет, конечно же, они все работали и, порою, очень напряжённо и плодотворно. Учитывая специфику любого руководящего органа, это было не так заметно и ярко, как, скажем, на каком-нибудь заводе. Просто, опять-таки же из-за той же самой специфической особенности, среди сотрудников центрального аппарата Минатома было очень много иногородних. А как правило, человек попавший в столицу с периферии обладает гораздо большими амбициями, предприимчивостью и цинизмом, нежели коренные жители. Их видно издалека и сразу. Это психология. В тонкостях психоанализа пусть разбираются специалисты, но, как бы там ни было, я тоже оказался среди них и высказывать подобные мысли вслух – было, как минимум, глупо и являлось дикой неблагодарностью по отношению к моей маме, которая меня туда и устроила. Всё просто – когда ты родился и вырос на задворках и судьба даёт тебе шанс прикоснуться к элите, то самое главное суметь изменить своё мировоззрение. Быстро и вовремя. В Советском союзе все были, якобы, равны – дворянство, как привилегированный класс, было уничтожено в семнадцатом вместе с монархией и буржуазией заодно – но существовала партийная и чиновничья элита, которую от всего остального народонаселения отделяла чудовищная пропасть. Перепрыгнуть через неё было, в принципе, возможно, но далеко не всем…ой, как далеко…
В первый же день работы, едва переступив порог кабинета президента АООТ (Акционерное Общество Открытого Типа), я столкнулся с непредвиденной проблемой – здесь нельзя было ходить в свитере и джинсах. Вообще-то, официально должность руководителя значилась как генеральный директор, но, ведь, президент звучит куда как амбициознее и значимей и в угоду самолюбию, а может и из простого подхалимства, сотрудники называли своего начальника именно так. Лев пьяных не любил, сам в рот не брал хмельного…но обожал подхалимаж… Он, ведь, в смысле генеральный, и не возражал. Оказывается, здесь практиковался дресс-код. Вернее, даже не практиковался, а насаждался. Когда я лишь только попытался намекнуть, что мне удобнее ходить так, то реакция последовала незамедлительно – а ты хочешь тут работать…? Конечно же, мне нужна была эта работа, ещё как нужна. Другое дело, что самая тяжёлая и, в большинстве случаев, бессмысленная работа – это ломать себя. Со скрипом и скрежетом преодолевать свои амбиции и подгонять собственный внутренний мир под окружающий.
Но, правда, где-то через месяц худо-бедно мы со своим начальником всё-таки сработались – он перестал на меня ворчать и делать постоянные замечания, ну а я же в свою очередь сообразил, что в итоге от меня требуется. И как только всё немного устаканилось, я стал более внимательно наблюдать за своими сотрудниками. Не для докладов руководству и не для поднятия своего реноме, просто ради интереса с точки зрения психологии.
Вот, к примеру, пробежала по коридору женщина средних лет по тогдашней моде практически в униформе – серо-коричневый слегка приталенный пиджак и такого же цвета юбка. Ни фигуры не разглядеть, ни лица...ни дать, ни взять – серая мышка. Большие очки в пластмассовой оправе, а на согнутом локте куча папок с документацией – наверняка что-то очень важное и весьма ценное. Почти все женщины здесь выглядели так же – с небольшой лишь разницей в росте, возрасте, цвете волос и фасоне обуви. Редко-редко если промелькнёт какое-нибудь яркое пятно и, то чаще всего залётное. Мужики же вообще, как на плацу – только в отличие от стройных рядов вояк в элегантных серых или чёрных костюмах... довоенного покроя. Мужская мода изначально гораздо консервативнее женской, но мне-то от того не стало легче воспринимать этот коммунистический муравейник. Здесь всё насквозь было пропитано и пронизано традициями, заложенными Берией и Славским. Они, конечно, были великими, но в своё время, в свою эпоху... А, ведь, главная отличительная черта любого мало-мальски грамотного руководителя – это способность не бояться нового и умение это самое новое внедрять и применять. Я не утверждаю, что прав на все сто, но…если мысли тут, в этом заповеднике были новые, то порядки-то старые.
Работал у нас один сотрудник по фамилии Ройзман. Исаак Давидович. Ну, конечно, куда же без них. Нет, я не националист и стараюсь относиться ко всем одинаково. Почти одинаково. Но по моему глубокому убеждению еврей – это не национальность, это смысл жизни. Как в том анекдоте, когда сотрудник первого отдела спрашивает у претендента на соискание должности, мол, у вас евреи в роду есть...? На что получает ответ – нет...я первый. Как бы там ни было, но держали его здесь за аккуратность, пунктуальность и глубочайшие познания в области бюрократии. Никто, кроме него, не умел так грамотно составлять отчёты. Если науку двигают молодые и талантливые, то кто-то же должен зафиксировать это в истории. Без отчётов всё равно никуда не деться. Он всегда и со всеми вежливо здоровался, а уж как он ходил по коридорам…это было просто-напросто шоу. Если Исаак Давидович шёл с документами на подпись в кабинет генерального, то папку он держал на вытянутой руке в строго горизонтальном положении параллельно полу и, печатая шаг с непроницаемым лицом страшно серьёзного выражения, по пути следования, не проронив ни слова. Это идя обратно и держа бумаги подмышкой, он позволял себе пошутить с кем-нибудь из встречных или сделать комплимент красивой девушке.
Но однажды произошло событие, перевернувшее всё с ног на голову. Как будто кто-то очень большой и очень тяжёлый наступил на этот муравейник, так ещё и потоптался на нём. Сначала всё было как обычно – женщины бегали друг к дружке в гости из комнаты в комнату, делясь новостями-сплетнями, а мужики толпились на лестничной площадке возле урны с окурками, обсуждая вчерашний футбольный матч и периодически запуская в центральный проход клубы табачного дыма. Сам генеральный не курил и на дух не переносил запаха сигарет, сразу из курилки идти к нему на приём строго не рекомендовалось – мог и не принять или, в лучшем случае, скривится так, что разговора не будет никакого. Единственно, кого это не касалось только профессора Шаталина, зама по науке. Кстати, с ним я подружился и довольно часто ходил к нему в гости – просто поболтать, а заодно и покурить, сидя в удобном кожаном кресле, а не топчась на заплёванном пятачке у всех на виду. А что тут такого – он меня сам позвал, мол, заходи покурим. Исаак Давидович тоже не курил, но мимо курящих проходил спокойно, как сквозь пустое место. В тот раз он шёл, сжимая двумя пальцами правой руки всего один листочек, но неся его также грациозно и торжественно, как и свою знаменитую бордовую папку. Подобный аттракцион уже никого не удивлял и женщины смело обгоняли его, открывая и закрывая двери у него перед носом, а мужчины, проходя рядом, бесцеремонно задевали локтями и, даже не извинившись, спешили дальше по своим делам. Но такие мелочи Исаака Давидовича не волновали – он направлялся в аппаратную, святая святых нашего управления. Ныне она, правда, обзывалась по-другому, без пиетета и придыхания, но традиции есть традиции. Если раньше там кроме телетайпа находился ещё и телефон правительственной связи, возле которого неотлучно находился дежурный – то теперь же из действующих механизмов остался только факс не самой последней модели и куча никому не нужного, но жутко секретного, хлама. Да ещё проход по кодовому замку… Прежний водитель, которого выгнали за пьянку и развратные действия в отношении молодых сотрудниц, частенько уединялся там с кем-нибудь из своих подружек. Но Исаак Давидович был приверженцем старой школы Минсредмаша и сильно гордился знанием кода доступа… В тот момент, когда он входил, мы с Людмилой Сергеевной сидели в приёмной директора. В открытую дверь просматривался весь коридор и часть закутка перед аппаратной. На самом деле, диспозиция весьма грамотная – кто пришёл, кто ушёл…весь отдел как на ладони. Учитывая, что Людмила Сергеевна – это секретарша и обязана знать всё и обо всех, то лучшего места и не найти. Вообще-то мне чрезвычайно не нравится это слово – звучит с каким-то пренебрежением что ли и, опять-таки же, помимо сознания ассоциируется с представительницами древнейшей профессии. Лучше уж просто секретарь или секретарь-референт – и на слух по-научному и модно, однако. Мы мирно пили чай, поскольку делать всё равно было нечего, и вели неспешную беседу, когда за стеной раздался жуткий грохот. Людмила Сергеевна едва не подпрыгнула на своём крутящемся кресле, а я чуть не упал со стула, чудом не пролив на свой новый костюм горячий напиток. Ради этой работы пришлось здорово потратиться. Выскочив из приёмной, мы узрели настолько необычную и забавную картину, что, переглянувшись, начали безудержно хохотать. Исаак Давидович, тот самый образец старых традиций и показатель того, как должен выглядеть и вести себя настоящий министерский служащий, открыв дверь хорошим пинком и едва не сорвав её с петель, пулей вылетел из аппаратной, бессвязно выкрикивая в полный голос матерные слова. Видимо, все, которые знал. Его седые волосы, всегда уложенные в аккуратную причёску, стояли дыбом, то бишь торчком во все стороны, классический английский (или французский) галстук, которым он так гордился, болтался абы как, скорее всего в попытке быть оторванным, а в зажатом кулаке у него был тот самый важный и секретный документ, который следовало отправить по факсу – безжалостно смятый и чуть ли не разорванный в клочья. Пнув попавшуюся по дороге мусорную корзину, которая отлетела в угол, он швырнул туда же всё, что осталось от документа и бегом помчался по коридору, продолжая изрыгать матерные проклятия. Проводив изумлёнными взглядами неадекватного Исаака Давидовича, мы со всеми предосторожностями достали бумажный комок и бережно его расправили. Причина буйного помешательства нашего сотрудника выяснилась почти сразу – на гербовой печати остался отпечаток...таракана. Такую печать ставили едва ли на два-три документа в месяц из всего потока документации, производимым нашей организацией. Людмила Сергеевна прикладывала двуглавого орла только по личному распоряжению президента, ну, понятно, что нашего. А тут...прямо на груди символа вольготно расположился этот мерзкий тип, вернее не он сам, а его тушка, прокатанная через барабан факса. Да, уж – чувства товарища Ройзмана можно было понять. За подобные выходки при Славском можно было и срок получить... А тараканы-то куда смотрели – нашли, понимаешь ли, место, где посиделки устраивать. Тут вам не просто так, а секретный отдел и бумаги с гербовой печатью...