Яркий звук звонка пронёсся по школе. Замерли, перестали плясать зайчики на потолке. На секунду застыла тишина.
Двери отворились и Анатолий Симонович появился в классе на этот раз с книгой в руке.
— Добрый день! — произнёс он. — Ну, давайте прочтём начало одной главы вот из этой книги:
— Ну, кто хочет прочесть? Нина? Ну, идите, усаживайтесь вот тут, — Анатолий Симонович указал на учительское место, — вот книга, открывайте на закладке и читайте с закладки.
Нина встала, прошла к столу, убрала с него указку на полочку доски, уселась на учительское место, взяла из рук Анатолия Симоновича томик, Анатолий Симонович сел на место Нины за партой. Нина открыла книгу на заложенном месте, отложила в сторону закладку с красной шёлковой кисточкой и прочла:
— И вот тут стоп... — сказал Анатолий Симонович. — Стоп. Дальше можно не читать...
— Не, ну а чё... дальше интересно же... — протянул Витя.
— Да, но не сейчас... а так-то, конечно, интересно, — ответствовал ему Анатолий Симонович. — Спору нет, Ильф и Петров — классики. Но нам бы обратить лучше внимание на очень важную деталь в прочитанном Ниной отрывке. Скажите мне, пожалуйста, сколько должен был заплатить по результату аукциона Остап Берта Мария... словом, Остап Бендер?
— Ну, там же написано: двести тридцать рублей, — сказала Нина.
— С чего бы? — раздался голос Коли из IX «Б». — Как раз нет, Остап Бендер торговался только до двухсот.
— ... и это было эффектно! — заметил Витя.
— Но не эффективно, — отозвалась Вера. — Уплатить-то надо было всё же двести тридцать.
— А с фига ли загуляли именно двести тридцать?! — возразил Витя. — Откуда эти тридцать?
— Ну... аукционный сбор... э-э-э... пятнадцать процентов, — отвечала Нина.
— А почему ты, Нина решила, что пятнадцать процентов? — спросила Лидия Васильевна.
— Ну как... делим тридцать на двести и умножаем на сто... пятнадцать процентов.
— Да? — не переставал задавать вопросы Анатолий Симонович. — А почему Вы, Нина решили, что надо что-то вообще делить и умножать? Откуда это следует? А может...
— ... может, просто тридцать... — выкрикнул Толя, который сидел рядом с Витей. — Может, просто тридцать рублей при любой покупке на этом аукционе. Может же, Вить?
— Может — не может... — отозвался Витя. — Сидим тут гадаем, а там как написано? Там написано...
— Ага, чего там написано? — ехидно спросил Володя и поправил очки. — Ничего там не написано. Просто подскочила тётенька с квитанционной книжкой и заявила, мол, с Вас двести тридцать рублей. А между тем...
— ... а между тем, — подхватила вечно сомневающаяся Анна... — я вот не уверена, что тут всё так. Надо сначала понять что вообще происходит. Анатолий Симонович говорил, что сначала надо понять, какие отношения вообще тут рассматриваются. Мне кажется, что, наверное, этот аукцион проводится не в интересах Остапа или других покупающих... Кто организатор аукциона? Я думаю, что, может быть, государство, ведь оно национализировало стулья, правда? Отданы в музей мебельного мастерства, согласно циркулярному письму Наркомпроса, так? А кто по отношению к этому организатору аукционный дом?
— Э-э-э... может быть... комиссионер? — протянул Володя. — Да, похоже, что комиссионер, потому что продавал он от своего имени.?
— Оп-па! — воскликнула Лида. — П-позвольте, но тогда при любых обстоятельствах, если аукционный дом — комиссионер, то он имеет право на комиссию и это... на часть выгоды, полученной от аукциона, то есть на половину разницы между двумястами и восемьюдесятью рублями, то есть на шестьдесят рублей...
— Не, что-то не то! — заметил Володя. — При чём тут это? Если государство — комитент, а аукционный дом — комиссионер, то и комиссионное вознаграждение и половину выгоды и делькретере... делькредере... платит вообще-то государство, а вовсе не покупатели на аукционе.
Анатолий Симонович с уважением посмотрел на Володю.
— Смотрите, — сказал Володя, — что мы имеем в деле («Вошёл в роль», — прошептала Вера). — Мы знаем, что именно аукционный дом проводит аукцион; мы знаем, что аукцион проходит на повышение цены, только на повышение, заметим; мы знаем, что участие на аукционе — бесплатное... всё... больше мы ничего не знаем. В деле нет никаких сведений ни о каком дополнительном сборе или плате. Значит, для покупателя цена должна быть той, которая установилась по известным ему правилам аукциона. Иначе эта девонька могла потребовать и шестьдесят, например, а что?
— Так что, получается, что ты — Ипполит Матвеевич? Может вчера тоже загулял? — съехидничал Витя.
— Я не Ипполит и не Матвеевич, — холодно ответил Володя. — Звать меня Владимир Александрович, вчера я не загулял, а что делал ... к делу не относится. А только в данном случае прав всё-таки Ипполит Матвеевич. И мне всё равно — Ипполит он Матвеевич, Конрад Карлович или Киса...
— Так... сказал Анатолий Симонович, — а давайте, в самом деле ближе к делу. Вот есть позиция Владимира... Александровича. Он считает, что при уплате двухсот рублей аукционный дом обязан был передать Остапу Бендеру стулья. Верно?
— Да.
— А другая позиция есть? — спросил Анатолий Симонович.
— Есть, — снова раздался голос Вити. — Аукционный дом проделывает определённую работу, должен же он что-то за неё получить, или, что, он должен работать просто так, за бесплатно? Так что всё нормально: двести рублей — цена стульев и тридцать — аукционный сбор. А вот половину выгоды — фиг. Тогда не было такого правила, значит, вся выгода — государству.
— Должен, — ответствовал Володя, — вопрос только — с кого получить-то... и сколько...
— Я не уве... — начала Аня...
— рена... -продолжил Володя... Его дёрнула за пиджак сзади Оля и он замолчал.
— Я не уверена, но мне кажется, что все торги по поводу стульев были жульническими и их вообще надо отменять. Наверное.
— А поясните, Аня... — голос Анатолия Симоновича стал заинтересованным.
— Ну... вот что сказал аукционист, я записала:
Десять стульев из дворца! — сказал вдруг аукционист.
и далее:
Десять стульев из дворца. Ореховые. Эпохи Александра Второго. В полном порядке. Работы мебельной мастерской Гамбса. Василий, подайте один стул под рефлектор.
Кроме того, из той же самой книги мы знаем, что в одном из стульев имеется табличка, свидетельствующая о том, что этот гарнитур... эти стулья... полукресла — я не знаю как правильно — делались при жизни самого Гамбса. На табличке было написано: «Этим полукреслом мастер Гамбс начинает новую партию мебели, 1865 г. Санкт-Петербург». А Гамбс умер, кажется, в 1831 году. При чём тут тогда Александр II? И, в самом деле, из какого такого дворца эти стулья? Может, я что-то неверно понимаю... но мне кажется, что аукционист жульничал.
— А, может, это сын Гамбса, тоже же Гамбс? — спросила Лидия Васильевна. —У него, кажется, было несколько сыновей.
— Да, — отвечала Аня, — но... кажется, мастерская Гамбса перестала быть поставщиком дворца в 1848 году, вроде бы, а Александр II вступил на престол, насколько помню, в 1855... А умер он... в 1881 году, разве нет? Так что или табличка какая-то не та была, или не мастерская Гамбса, или ... я не знаю, но думаю, что стулья эти — не из дворца не из какого, а из дома Ипполита Матвеевича Воробьянинова в Старгороде. То есть аукционист ... ввёл участников аукциона в заблуждение относительно гарнитура. И да, он не сообщил, что гарнитур неполный... вот. Разве в гарнитуре было не двенадцать стульев? Я права?
— Оть ента да! — воскликнул до того тихо сидевший Пётр. — Ничего себе поворот! Не, ну, Остап же и Киса знали точно — что покупают...
— Остап и Киса знали куда больше, а все остальные?! — строгим учительским тоном вопросила Нина. — А остальные знали? Ну, Остап и Киса — жулики. То таке. Нормальные такие трикстеры, но все остальные-то участники...
— Ань, ты после школы в следователи пойдёшь? Я тебе Джульетту свою для розыска дам, — с явным восхищением в голосе протянул Пётр
— Мда-а-а... — протянул Анатолий Симонович. — Действительно, поворот неожиданный, ай да Аня! А розыскная собака, Пётр, следователю... не вполне нужна, он не совсем этим занят. Об этом мы позже поговорим. Но да, Аня, удивила...
Вопрос:
а как вы думаете — кто тут прав, кто неправ?
-