Что осложняет установление судеб погибших воинов, так это разночтения в документах. И мемуары, несмотря на интересные подробности, могут лишь добавить нестыковки в сведения. Получается как сборка пазла, в котором одновременно много недостающих и лишних деталей. Но горше всего, что даже через 80 лет после войны до сих пор многие красноармейцы остаются неувековеченными. С подачи Сергея Овчинникова, приславшего ссылку на воспоминания воевавшего в Латвии генерала, расскажу об одном из таких, увы, многочисленных случаев.
В книге «Знамя над рейхстагом» рассказывается о событиях последнего года Великой Отечественной войны. Её автором является Герой Советского Союза генерал-полковник Василий Митрофанович Шатилов (1902-1995), который тогда командовал 150-й стрелковой ордена Кутузова II степени Идрицкой дивизией, участвовавшей в разгроме нацистских войск на подступах к Прибалтике и в Прибалтике, в Польше и в самой Германии. Особенно детально он воспроизводит картины боёв в Берлине, штурм последнего оплота гитлеровцев в городе – Рейхстага и водружение над ним Знамени Победы. Но нам в Прибалтике, конечно, интереснее эпизоды, связанные с ней.
Среди прочего в главе «На земле Латвийской» Шатилов рассказал о гибели двух советских офицеров. Под заголовком «Несчастливое число», так как всё случилось 13 августа 1944 года. Дивизия тогда дралась на берегах реки Арона юго-западнее города Мадона. Чтобы лучше вести наблюдение за своими частями, комдив Шатилов приказал готовить новый наблюдательный пункт:
«Место для него было выбрано среди сосняка на возвышенности, откуда хорошо просматривались боевые порядки на главном направлении. Как только сапёры наспех, с колена отрыли окопы, оперативная группа стала перебираться на новое место, хотя там далеко не всё ещё было готово. Со мной отправились командующий артиллерией дивизии Максимов, начальник дивизионной разведки Коротенко, начальник оперативного отделения Офштейн, дивизионный инженер Орехов, помощник начальника связи Муравьев, мой адъютант Курбатов, ординарец Костя Горошков, радисты и телефонисты. Позже подошла Таня Павлова — младший лейтенант медицинской службы.
Все мы любили эту славную девушку из далёкого сибирского села, мечтавшую стать актрисой. В редкие часы отдыха, когда оперативная группа оказывалась в сборе, мы охотно подпевали Тане, заводившей высоким голосом старинные русские песни. Она, как могла, развлекала нас шутками и импровизированными сценками. Младшего лейтенанта любили не только за весёлый нрав и ровный характер. Павлову уважали за неженскую храбрость, за доброе фельдшерское искусство.
На этот раз Офштейн сказал Тане и ещё нескольким офицерам, обычно входившим в оперативную группу:
— Вы останетесь за насыпью, пока новый энпе не оборудуют окончательно. А то будет слишком много народу, не сумеем соблюсти маскировку.
Когда все ушли, Таня, подумав, тоже собралась в путь — ведь в группе-то не было ни одного медика. Случись что, и некому даже сделать перевязку. Этого она допустить не могла.
— Таня, куда идешь? — закричали ей, когда она переходила насыпь. — Убьют!
— Для меня немец ещё пули не отлил, — задорно ответила девушка.
Израиль Абелевич, увидев её, поморщился, но не сказал ни слова. Сам он сидел у стереотрубы. А я смотрел, как рвался вперёд батальон Давыдова, как, следуя за ним уступом, двигался по кустарнику батальон Ионкина. Левее наступали батальоны капитанов Калинина и Ткаченко из Михайловского полка.
Я пробрался к Офштейну. Он был чем-то необычайно взволнован.
— Ну, какие тут у вас дела? — поинтересовался я.
— Товарищ командир дивизии, не вижу соседа слева! Вы знаете, от насыпи и до самой Ароны никого нет. Мне всё-таки кажется, что сосед и не выходил за полотно.
— Не может этого быть.
В стереотрубу хорошо просматривались отдельная рощица, кустарник, открытый луг — и нигде ни души. Похоже, что Офштейн был прав. Смутное беспокойство закралось в душу. Но, вспомнив твёрдые, спокойно сказанные слова командира корпуса: «За свой левый фланг но беспокойтесь», я если и не успокоился окончательно, то, во всяком случае, подумал, что обзор влево у нас слишком ограничен, чтобы делать твёрдое заключение об обстановке.
Перейдя в свой окоп, где радисты налаживали рацию, я сказал Муравьёву:
— Свяжитесь с Михайловым, уточните, есть ли кто у него слева.
Через несколько минут Муравьев докладывал:
— Командир полка утверждает, что никого из соседей не видел и связи с ними не имеет. Слышит стрельбу слева, за железной дорогой. А по эту сторону полотна никто не выходил.
Настроение у меня упало. В это время принесли обед, и я дал команду всем подкрепиться. Разместились на вольном воздухе, под мягкой тенью сосен. На землю, слегка присыпанную хвоей, постелили две палатки. На одной из них уселись Орехов, Муравьёв, Коротенко и Таня. Здесь то и дело слышался смех — рассказывали что-то забавное. До меня долетели чьи-то слова: «Вот дерзкая девчонка! Не выполнила приказ Офштейна. Подожди, попадёт тебе на орехи!»
Мы с Максимовым и Офштейном немного задержались, и когда, усевшись по соседству, принялись за густой борщ, обед веселой компании уже шёл к концу. И тут воздух вдруг распороло сухим треском. Над макушками сосен разорвалось несколько мин. Горячие осколки, шишки и хвоя полетели наземь. Не донеся до рта ложку, я бросился в укрытие. Все остальные сделали то же самое. Я с размаху плюхнулся на радиста, который плотно прижался ко дну траншеи.
Мины продолжали рваться. Осколки шуршали, визжали, свистели. Несколько минут продолжался этот налёт. С последним разрывом в соседнем окопе вдруг раздался страшный женский крик. У меня захолонуло сердце. Но необходимость действовать отодвинула всё на задний план. Паузу в обстреле надо было использовать немедленно. И, поднявшись, я крикнул Максимову:
— Дай залп реактивными снарядами по миномётной батарее!
Максимов схватил телефонную трубку. Но тут снова прозвучали хлопки мин, вынудившие нас поплотнее вдавиться в окопы. Через несколько минут нарастающим мажором прозвучала, покрывая все звуки, самая милая для нашего слуха музыка «катюш». Вслед за этим наступила тишина.
Словно сквозь вату в ушах, я услышал голос Кости Горошкова:
— Фу-ты, чуть не убило!
— Чуть-чуть не считается, — вразумительно отозвался Курбатов, поднимаясь и стряхивая с одежды пыль. Вылез из окопа и я.
— Товарищ полковник, у вас гимнастёрка на спине пополам разорвана, — с тревогой произнес Костя. Гимнастёрка и правда была вспорота осколком. Но спина оказалась цела.
У соседнего окопа собралась группа солдат и офицеров. Мы с Офштейном поспешили туда. На дне укрытия, скрючившись, лежала Таня. Бедная девушка! Во время первого налёта осколком мины её ранило в грудь. А как только начался второй налёт, ещё один осколок ударил её под левую лопатку. Она лежала окровавленная, бледная и бездыханная. А поодаль от неё в лужицах крови шевелились Максимов, Орехов и Коротенко.
Орехов стонал, повторяя время от времени: «Помогите... Помогите...» У него был прямо-таки разворочен правый бок. Максимов негромко сказал:
— Я, видать, не выдержу. Стар уже, а рана тяжёлая. Прощай, Василий Митрофанович. — Он, кажется, впервые назвал меня по имени-отчеству.
И только Коротенко молчал, глядя на нас спокойным-спокойным взглядом. Это молчание было самым нехорошим признаком, оно пугало меня больше всего.
Раненых тотчас же отправили в медпункт. Оперативная группа поспешила оставить негостеприимное место. Мы вернулись на прежний НП, который хоть и не был так хорош для руководства боем, зато был безопаснее.
Возвращаясь, я зашёл в медпункт проведать раненых. Коротенко лежал под сосной у ручья. Губы у него почернели, запеклись, глаза были закрыты. Всю грудь опоясывали бинты. Когда я опустился на землю и склонился над ним, он приоткрыл глаза.
— Ну что, болит, дорогой?
— Нет...
Казалось, он хотел что-то сказать, но сил не хватало. Подошёл хирург в белом халате — высокий, русоволосый, с открытым русским лицом. Это был капитан медицинской службы Иван Филиппович Матюшин. Несмотря на свою молодость, он пользовался репутацией отличного врача. Я поднялся и спросил шёпотом:
— Скажите, ранение тяжёлое?
— Да, — кивнул он головой, — очень. Надежды никакой.
Матюшин склонился над Иваном Константиновичем и, сжав длинными, сильными пальцами его запястье, принялся считать пульс. Потом поднялся и снова покачал головой.
— Может быть, тебе что-нибудь нужно, Иван? — спросил я Коротенко. Тот чуть слышно выдохнул: «Нет».
Неподалёку, запрокинув голову, лежал Орехов. Иван Фёдорович не прекращал стонать.
— А он как?
— Плохо, — негромко ответил Матюшин. — Сильно разворотило бок, рёбра переломаны. — Потом уже громко добавил: — Орехова можно оперировать. Сейчас будем готовить.
Иван Фёдорович даже поднял голову:
— Делайте что хотите, только поскорее!
Я подошёл к Максимову. Он лежал молча и неподвижно, накрытый одеялом.
— Тоже тяжёлый, — шепнул мне Матюшин, — но надежда есть. Прооперируем...
К вечеру умер Коротенко. Похоронили его в лесу, неподалёку от Тани Павловой, которой так и не суждено было стать актрисой. А он, Иван Коротенко? Кого лишила нас судьба в его лице — учёного, писателя, полководца? Человек он был незаурядный, но никто из нас не представлял его в ином качестве, кроме разведчика, — настолько был он хорош на своём посту. Во всем корпусе не было лучшего мастера разведки, чем этот двадцатичетырёхлетний майор. К этому делу у него был настоящий талант: храбрость сочеталась с расчётливостью, предприимчивость с сообразительностью, пылкость с терпением. Всегда он был на самом опасном направлении, там, где решалась наиболее трудная задача. И пули миловали его. А тут...
Одним словом — тринадцатое число...»
Далее Шатилов сообщил, что, к счастью, Максимов и Орехов операции перенесли благополучно и выжили.
Что ж, после воспоминаний следует обратиться к документам. Первым делом открываю Список потерь офицерского состава 150-й стрелковой дивизии. И нахожу там Коротенко и Павлову. Вот только дата гибели у Павловой другая, а в Коротенко – возраст:
60. Коротенко Иван Константинович, майор, начальник разведывательного отдела штаба 150-й сд, кандидат в члены ВКП(б), родился в 1917 году в городе Кременная Ворошиловградской области, призван Кременским РВК, убит 13 августа 1944 года, похоронен у хутора в 1 км южнее деревни Евличи Мадонского уезда Латвийской ССР; мать Коротенко Елена Лаврентьевна, Ворошиловградская область, станция Кременное, улица Горского, дом 2.
33. Павлова Татьяна Ивановна, младший лейтенант медицинской службы, старший фельдшер 756-го стрелкового полка, член ВКП(б), родилась в 1919 году в селе Бараит Новосёловского района Красноярского края, призвана Новосёловским РВК, убита 12 августа 1944 года, похоронена у хутора в 1 км южнее деревни Евличи Мадонского уезда Латвийской ССР; мать Павлова Елизавета Дмитриевна, Красноярский край, город Черногорск, улица Кирпичная, дом 7, квартира 1.
Учётно-послужная карточка Коротенко уточняет, что он родился... 13 августа 1917 года. Вот тут трагизм совпадения – умер в день рождения, получается... Офицер был награждён орденами Красной Звезды и Отечественной войны II степени. Далее, обращаюсь к Журналу боевых действий дивизии. Там события относятся к 12 августа и описаны так:
«НП командира дивизии выдвинулось почти в боевые порядки наступающей 171 сд – лес 0,3 км вост. Аустрониэки. Противник массированным артналётом двух батарей, 105 мм, обстрелял район расположения НП в 16.00. Основное ядро командного состава с большим опытом, находившихся с момента формирования дивизии вышли из строя. Тяжело ранены: КАД полковник Максимов, ДИ подполковник Орехов, НРМ майор Коротенко – от ранения умер, ПНО-3 капитан Муравьев, убита мл. л-т м/с Павлова, убито 3 бойца. Это заставило командира дивизии полковника Шатилова сменить НП приблизив к КП».
Если бы не воспоминания, то можно было бы подумать, что обстрел вёлся лёгкими полевыми гаубицам – 10,5 cm leichte Feldhaubitze (leFH). Но если действительно миномётами, то, наверно, немцы применили Nebelwerfer 35. Вот такое несущественное, но уточнение, благодаря мемуарам Шатилова. Однако опять речь идёт о 12 августа. И даже точное время указано. Плюс, в воспоминаниям отмечено, что Коротенко умер вечером того же дня. Значит, всё же поверю двум документам, из которых следует, что Павлова и Коротенко трагически погибли 12 числа. Более того, в паспорте захоронения тоже говорится, что Коротенко погиб 12 августа. И хотя рушатся лирические рассуждения вокруг числа 13, в остальном мемуары дают нам бесценные свидетельства очевидца о тех подробностях, которые не могли быть отражены в документах.
Упомянутые населённые пункты легко находятся на картах. Хутор Аустрониеки (Austronieki) до наших дней не сохранился, но его развалины ещё указаны чуть западнее железнодорожного полотна. Хутор (не деревня) Иевличи (Ievlīči) же находится на границе Лаздонской и Ляудонских волостей Мадонского края. При этом сам хутор расположен в Лаздонской волости, а местность в километре южнее – это уже Ляудонская волость. Смотрим список похоронненых на мемориале в Ляудоне. Есть майор Коротенко! А вот Павловой нет. К сожалению, печальное, но обычное дело.
А что же другие три бойца, упомянутые в журнале? Вообще, 12-13 августа в 150-й стрелковой дивизии погибло гораздо больше рядовых и сержантов. Кто именно из них погиб вместе с офицерами, по документам не ясно. Но всё же я нашёл трёх, которые были похоронены рядом с Коротенко и Павловой под хутором Иевличи. Возможно, они погибли не во время обстрела, а несколько позже умерли от ран, поэтому, наверно, Шатилов, не упоминул их. Это:
9. Полицкий Владимир Иванович, красноармеец, 153-й армейский запасной стрелковый полк, стрелок, беспартийный, родился в 1923 году в городе Почеп Орловской области, призван Почепским РВК, умер от ран 12 августа 1944 года, похоронен у хутора в 1 км южнее деревни Евличи Мадонского уезда Латвийской ССР; мать Полицкая Евдокия Афанасьевна, Орловская область, город Почеп, улица Мглинская, дом 112.
10. Ерофеев Николай Александрович, красноармеец, 756-й стрелковый полк, артиллерист, беспартийный, родился в 1919 году в селе Верхозерье Ляховского района Горьковской области, призван Ляховским РВК, умер от ран 12 августа 1944 года, похоронен у хутора в 1 км южнее деревни Евличи Мадонского уезда Латвийской ССР; мать Ерофеева Олимпиада Кузьминична, Горьковская область, Ляховский район, село Верхозерье.
11. Ковалев Владимир Дмитриевич, красноармеец, 469-й стрелковый полк, стрелок, беспартийный, родился в 1926 году в деревне Малая Каменка Тумского района Рязанской области, призван Тумским РВК, умер от ран 12 августа 1944 года, похоронен у хутора в 1 км южнее деревни Евличи Мадонского уезда Латвийской ССР; отец Ковалев Дмитрий, Рязанская область, Тумский район, деревня Малая Каменка.
Полицкий и Ерофеев увековечены на памятных плитах. Ковалев – нет. Итого, получается, в целом из пяти похороненых в одном месте на воинском мемориале увековечены только трое. Сомневаюсь, что перезахоронили лишь троих, оставив нетронутыми останки Ковалева и Паловой. Впрочем, если конечно, перезахоронение было на самом деле, а не только «на бумаге» (отдельная большая и больная тема). В любом случае, безотносительно этого увековечить в Ляудоне надо всех вышеупомянутых. Вот только когда это теперь получится, если 80 лет до этого не было никому никакого дела, несмотря на бравурные пропагандистские лозунги, что якобы «никто не забыт»? Да ещё после нынешних-то геополитических потрясений...