Вечер. На улице зима. Снует туда сюда неугомонный ветер. Под светом уличного фонаря снежинки то и дело блещут, врезаясь в глянец застывшего окна. Я сквозь него, свет притушив, слежу за жизнью зимнего двора. Багаж не распакован с самого утра, так увлеченно наблюдаю я за тем, чего бы ранее не заметили глаза. Как запоздалый лист летит последний с высокой ветки дерева. А ведь почти закончилась зима, по всем законам, что нам расписаны природой, лист должен быть сухой, а не зеленый! Но он живой еще! Вертясь, крутясь от ветра, спускается он на застывший образ фонаря, что отпечатался на ледяной прозрачной корке льда. Я дернулась, увидев вдруг прохожего. Вот-вот наступит на него носком начищенного башмака! Но нет, башмак пронесся мимо, коснувшийся его едва порывом воздуха, и сдвинул в сторону. Подумала тогда, что он не отпускает жизнь, иль жизнь, почуяв в нем неведомую силу, его не отпускает.
Вокруг него история уже сюжет слагает: народ, под носом не заметив дива, спешит, гуляет и проходит мимо. Тут чайник закипел, я отошла от панорамы буквально на минуту, и вновь прильнула к оконной раме. Исчез. Как словно не было и изначально. Накинув теплое пальто из шерсти валяной, спустилась быстрым шагом вниз. И вижу тут, стоит передо мною девочка, такая маленькая, примерно лет пяти, одета совсем не по погоде, на ней льняное платье и там, где обычно бывают валенки иль сапоги в такое время года, — едва носочки прикрывают туфли. В руках ее тот самый, до сих пор зеленый, лист.
«Ты отчего же здесь раздетая стоишь?» — я в изумлении вскрикнула, но получился некий визг. Она ответила, что папу ждет, что он ее у дерева всегда встречает. А я, решив, что мать ее поди того не знает, что та из дома лишь в платье летнем на встречу к папе выбегает, не унимаясь вторила: «На улице мороз, давай я отведу тебя домой?» Она проигнорировала очередной вопрос, сказав при этом громко: «Красивый!» И показала снова лист. Я согласившись с этим утверждением, рассказала ей как видела его кружение с ветки, о том как чуть он не попал под чей-то там башмак. Она смеялась звонко.
Услышав хруст шагов в сторонке, я оглянулась. Навстречу шел молодой мужчина с конфетами, букетом небольшим в корзине. Тут собеседница моя вдруг засияла: «Па-па!» Мужчина же неторопливым шагом прошел на расстоянии метра мимо, поставил у дерева корзину и, не скрывая слез, отчаянно заплакал.
Тут что-то дернуло меня за спину, я поняла какая предо мной картина. Откуда платье летнее в пейзаже зимнем. Что летом дочку потерял мужчина, похоже выпала малышка из окна, без боли не прожил с тех пор и дня. И оттого застряла меж миров она. Тогда я за руку ее взяла и показала это. Я рассказала ей, как давно прошло на самом деле лето. И что домой уже действительно пора.
Затем поговорила я с мужчиной и, распрощавшись с ним едва, оглядываюсь и вижу милую старушку, она выходит из-за угла и останавливается на дороге. А девочка, смотрю, сапожки надевает теплые на ноги, шапку и пальто утепленное. Протягивает мне тот лист зеленый и уходит, взяв бабушку за руку. Тут радость грудь мою наполнила, и я, не отрываясь с места, смотрела долго еще в их сторону. А силуэты вскоре скрыла вьюга.
Вокруг все также снег кружит, народ гуляет. Я спешно понеслась домой. И, не снимая теплое пальто, в кувшин наполненный водой поставила я лист зеленый, что бережно взяла с собой, определив на подоконник.
И вот сейчас, за время то, пока повествовала свой рассказ, весна тихонько раздвигает шторы, на подоконнике кувшин стоит и в нем зеленый лист пускает корни.
© Оксана Аханова