– Давай, Крош, твоя очередь!
– Ни фига не моя, Ёжик сачкует.
– У меня даже сачка нет, – улыбается, сверкая прорехами, Ёжик – очкарик Кирилл.
Все смеются в голос, будто услышали лучшую в мире шутку. Смеются долго. Когда звук стихает, Серёга, которого за выступающие передние зубы называют Крошем, начинает заливаться по-новой. Сегодня он должен веселиться за двоих.
Ребята подхватывают.
Тёплый июньский вечер как будто только что нарисовали яркой акварелью – так он свеж и ароматен. Ветер, то исчезающий, то вновь появляющийся, хвастливо показывает детям, что только он может быть неслухом. Далёкое небо смеётся фиолетово-оранжевым смехом – никто ему не указ. И лишь солнце дружелюбно подмигивает из-за деревьев, напоминая, что игровой день скоро закончится и наступит время благословенного отдыха.
Игра продолжается. Серёга подходит к длинной тени на щербатом асфальте. Заходящее солнце растянуло тень через всю дорожку.
– Готов?
Серёга кивает. Готов.
Порыв ветра, и тело, висящее на ветке огромного дуба, начинает раскачиваться. Тень на асфальте то приближается к Серёге, то отдаляется. Игра совершенно тупая, но под конец игрового дня сил придумать что-то лучше у ребят не осталось.
– Давай! – кричат они все вместе и снова смеются. Чей-то смех выбивается из хора, срывается на плач, но тут же стихает.
Серёга зажмуривается и прыгает через тень, чувствуя себя тем самым мультяшным кроликом. Он не собирается побеждать – никому не нужна его победа. Впрочем, ничьи победы никому не нужны. Как говорил Серёгин отец: «Главное не победа, а участие». А теперь отец висит в паре метров от него и уже ничего не говорит. И виноват в этом Серёга.
Он перепрыгнул тень, и та не дотягивается следом до его пяток. Ему хлопают.
Серёга едва сдерживает крик. Он понимает: начав, остановиться он уже не сможет. И тогда Они заберут и маму.
Он смотрит на наручные часы. До окончания игрового дня остаётся тридцать семь минут. Серёга в очередной раз, почти бессознательно, проклинает родителей, что родили его, научили улыбаться и превратили в русскую рулетку для самих себя. Взрослые – идиоты, почему они продолжают рожать, зная, чем это заканчивается?
– Ну что, кто следующий?
– Нюша!
Маша, восьмилетка с неопрятными косичками и старческими складками на лбу, улыбаясь, смотрит на детей. До неё доходит, что обращаются к ней. Улыбка идёт рябью, глаза того и гляди вылезут из орбит, нижняя челюсть мелко дрожит, как будто голову поставили в режим вибрации и сейчас кто-то пытается до неё дозвониться. Серёга чувствует, что Маша вот-вот ответит на этот звонок.
– Маш, держись, сейчас отпустит и… – успевает проговорить Серёга, и тут его прерывает набитый стеклянным крошевом безумия высокооктавный крик.
Машу не отпускает. Она срывается с места, бежит в сторону пережёванной временем пятиэтажки. Пару раз падает, не сбиваясь с ноты, поднимается и бежит. Бежит домой: чтобы повидаться с обоими родителями и погадать, кого заберут Они – маму или папу.
– Ну что, продолжаем? – зыбко улыбается Каркарыч.
Его зовут Антон. Он самый старший из них – ему семнадцать. Он помнит времена, когда Они ещё прикидывались людьми и разрешали грустить. Каркарыч – человек-легенда, у которого оба родителя протянули почти до его совершеннолетия.
«Совершеннолетие» – сладкое, волшебное слово. Ходят истории, что в восемнадцать родители уже не отвечают за детей и можно переставать лыбиться. Но это может быть просто городской легендой. Единственное, что наверняка: если у тебя нет родителей, Они теряют свою власть, Они – беспомощны.
Когда до отбоя остаётся десять минут, из парка, как кровавые брызги из порванной глотки, вылетают Вольные.
Они двигаются быстро, уверенно. Как одичавшие псы, чуют слабость.
– Эй, Смешарики! Сегодня играете со взрослыми? – кричит старший из них, каланча под два метра с рассечённой от глаза до кончика губы щекой, отчего кажется, что изуродованная часть лица грустит, когда на здоровой – широкая полуулыбка. Он указывает на тело. – Чей батя?
Ребята тушуются, не переставая при этом улыбаться и смеяться. Кто-то тычет в сторону Серёги. В секунды Смешарики раскатываются в разные стороны. Серёга тоже мечтает исчезнуть отсюда, но он уже в тисках. Толчок в один бок, в другой, и вот он уже, задрав улыбающееся лицо, смотрит на шрамистого.
– Ну что, Смешарик? Смеёшься? Папка вздёрнулся, а тебе всё смехуёчки?
Серёга знает, как действуют Вольные. Он тысячу раз обсуждал это со своими родителями после отбоя, когда можно смыть холоднющей водой тупую улыбку и оттереть жёсткой мочалкой разводы от Их взглядов. Он сотни раз продумывал, как будет вести себя, как постарается не поддаться на издёвки Вольных. Но сейчас…
– А что, мамка ещё жива? Ждёт своего часа, да? Ждёт, пока сыночек перестанет лыбиться и отдаст мамку Им на съедение, да?
Серёга молчит, спрятавшись за своей широкой улыбкой с выступающими резцами. Он улыбается. До боли в губах. До крови.
– А-а-а, она, по ходу, ещё не знает про папку. Слушай, так, может, и не говорить? Зачем тревожить суку? Просто завязывай лыбиться, и дело с концом.
Серёга из последних сил тянет кончики губ вверх, но гравитация непобедима – усилия, чтобы рухнуть в пропасть, не требуется.
– Это всё равно произойдёт. Так происходит всегда. Это закон.
Гравитация побеждает. Улыбка оседает тающим снегом, лицо раскалывается плачем, по трещинам щёк бегут весенние ручьи.
Шрамистый отключает ухмылку, и лицо его становится симметрично грустным.
– Беги, пацан, попрощайся с матерью. Что делать потом, ты знаешь.
И Серёга бежит. Ему стыдно признаться даже самому себе, что визжащую изнутри пустоту заглушил еле слышный вздох облегчения.
***
Серёга всесилен. Эту силу дал ему отец, до сих пор висящий в парке. Дала мать, протянувшая несколько часов назад шланг в кабину отцовской «ГАЗели» и сумевшая запустить старую развалину. Человек, не имеющий ничего, всесилен. Гравитация уже не работает.
Серёга крутит в руке отцовский ПМ. Отец когда-то говорил, что хочет уйти с помощью пули. Но Они решили всё по-своему: синюшное от асфиксии лицо и моча по ногам. Что ж, теперь оружие у Серёги, и он сможет им воспользоваться в нужный момент.
Из-за полуразрушенной стены поликлиники выходит шрамистый. Теперь его лицо с обеих сторон выражает одну эмоцию. Сочувствие.
– Привет. Ты готов?
Серёга кивает. Да, он готов. Это было неизбежно. Мир, построенный Ими, не вращается вокруг оси. Он закручивается по спирали, а любая спираль конечна. Это путь саморазрушения. Путь самоубийства.
– Тогда идём.
Шрамистый улыбается, и на миг кажется, что улыбка трогает обе половины лица.
***
Таню раскручивают. Ей кажется, что от вращения у неё сейчас отвалится голова.
– Раз, два, три, четыре, пять,
Я иду искать!
Раздаётся смех. Куда же без смеха? Сегодня она, как и её друзья, будет веселиться за двоих. Всему виной вчерашний приход Вольных, которые смогли застать их врасплох и напугать.
Таня двигается, трогая воздух перед собой. Она надеется, что идёт в сторону турников – её не беспокоит, что она может расшибить лоб о перекладину. Лучше так, чем ткнуть пальцами в мёртвое лицо соседки тёти Зины, или споткнуться о мёртвую ногу дяди Вовы из «пятого» дома, или…
Ей не везёт, и она едва не взвизгивает, обжегшись кончиками пальцев о холодную плоть. Она ощупывает найденное лицо. Родинка на скуле, шероховатость аллергии на щеке, очертания подбородка – всё как обычно, кроме одного: сегодня мама не податливая, как поролон, а жёсткая, как пенопласт.
– Играешь в «жмурки» со жмуриками?
Таня резко оборачивается на голос. Срывает повязку с глаз. И старается держать улыбку на весу.
– Ну что, смешарик? Кто из них твой?
Вольный указывает на скамейки, на которых утром пятеро родителей отвечали за своих детей – пили пиво вприкуску с фенобарбиталом по Их приказу.
Таня хочет рвануть прочь, но она уже в кольце невесть откуда взявшихся Вольных.
– Думаю, вот эта!
Вольный подходит к таниной маме и рывком за волосы поднимает её голову. На секунду Тане кажется, что Вольный вот-вот заплачет, но тот берёт себя в руки и растягивает губы в неестественно весёлой улыбке. Два выступающих передних зуба делают его похожим на самого уродливого в мире кролика.
– Сдавайся, малая.
Таня держится. Она вчера предала маму и не хочет терять ещё и папу. Она будет улыбаться, даже если ей для этого придётся вырезать проклятущую улыбку у себя на лице.
– Это всё равно произойдёт.
Она прекрасно это знает.
– Так происходит всегда.
Она сможет продержаться.
– Это закон.
Автор: Иван Миронов
Больше рассказов в группе БОЛЬШОЙ ПРОИГРЫВАТЕЛЬ