Да, враг будет контратаковать. В этом сомнения нет. Не напрасно он расчистил эти просторные шесть дорог. Недаром он держал про запас эсэсовский полк. Ещё два полка этой дивизии где-то неподалёку. Эту дорогу нельзя оставлять без внимания. Самое опасное сейчас - это танки. Отставший батальон и артиллерия не прибыли, на расстоянии они не подмога. А что, если враг начнёт контратаку одновременно со всех сторон? Шесть путей приведут к нашим бойцам шесть колонн, пусть по батальону - вот уже два полка. Как шестёрки пик, вонзятся они в наши бока. Надолго ли хватит сопротивления? Надо как можно скорее закрепиться! Надо изгнать из сердец самоуспокоенность, беспечность, самодовольство, которые иногда приходят к победителям вместе с радостью. Покончить с сутолокой и суетнёй после боя, распределить наличные силы по направлениям, растолковать бойцам, что опасность ещё впереди, пусть будут начеку.
Людей было мало, командиры понимали это. Малая сила при таком большом поле действий подобна короткому одеялу: натянешь на голову - ноги остаются открытыми, натянешь на ноги - голову откроешь. А прикрывать надо и то и другое.
Комполка обходит деревни, занятые его людьми, он смотрит, сверяет, учитывает и не может прийти ни к какому окончательному решению. По пути даёт командирам короткие распоряжения: "Особое внимание обратите на это направление... Удерживайте эту дорогу во что бы то ни стало!.. Эту дорогу держать под косоприцельным огнём..."
Солдат хочет справедливой оценки своих действий, когда, не жалея себя, он идёт в бой. Тёплые слова командира, его одобрения радуют солдата ещё и потому, что редко он их от него слышит. Командир часто требует, упрекает. Солдат испытывает радость от выполненного долга, он гордится своим оружием, своими товарищами, своим полком, под знаменем которого он идёт в бой. Он любит тех, кто разделяет с ним солдатскую долю, кто сердцем и мыслями с ним. Он интуитивно ощущает и общую обстановку. Капитан часто ловил солдатские взгляды, которые явно говорили: "Только приказывай с толком, я выполню".
- Спасибо вам, товарищи, за ваши дела! - говорил комполка, проходя мимо солдат, роющих в снегу траншеи.
Они с достоинством ему отвечали:
- Отобьём немчуру, молодцами будем!
- Готовьтесь. Жаркие дела предстоят!
Лица солдат становятся серьёзными, бойцы сердито вонзают в снег лопаты, работают быстрее, всё более углубляясь в снежную толщу.
Вернувшись в штаб, Григорьев диктует Мамонову:
"Контратаки противника возможны в самое ближайшее время. Закрепление позиций закончить в кратчайший срок. Особо укрепить дороги, удерживать их. Всем командирам и политработникам быть на передовой, лично управлять своими подразделениями при отражении контратак противника. К отходу путей нет, на подмогу и подкрепления - не надеяться, рассчитывать только на свои собственные силы. Довести это до сведения всех бойцов."
Серый, мокрый туман медленно ползёт в сторону занятых нашим полком деревень. Солдаты со вчерашнего дня ничего не ели. Сейчас они сидят в глубоких траншеях, развязывают вещевые мешки, тянутся к замороженным продуктам. Откалывают куски от окаменевшей буханки чёрного хлеба, грызут их, и на зубах они хрустят, как сухари.
Вот один начинает внезапно колотить по спине своего товарища. Ничего не понимая, капитан подходит ближе и, увидев избиваемого с вытянутой шеей, со слезами на глазах, догадывается, что бедняга подавился.
- Довольно! Довольно! Уже прошло! - защищаясь, кричит пострадавший...
Все смеются.
- Э-э, от ломтика чёрного хлеба после боя человек чуть не погиб! - смеётся колотивший своего соседа солдат.
- Ничего, этот камешек, наверное, уж растаял у меня в брюхе, - говорит пострадавший и сам смеётся своей шутке.
Бессонные ночи утомили капитана Григорьева. Он не успевает прислониться к стене, как его охватывает дрёма. Не помнит и не знает, на долго ли забылся... Вдруг засвистели пули, где-то застрекотали автоматы. Неужели наша охрана была застигнута врасплох? Вздрагивает, просыпается.
Сквозь туман в маскхалатах движутся цепи немцев. Они идут во весь рост, идут на полк, стреляя длинными очередями, не давая возможности нашим солдатам поднять головы.
Ни один немец не падает. Цепь идёт, брызжет свинцом.
Что-то случилось с нашими бойцами? Где командиры?! Почему не стреляют?
С каждой минутой расстояние от немцев до наших траншей становится меньше и меньше. Вот уже не более трёхсот метров. Сейчас они бросятся в атаку, ворвутся в окопы. Неужели с утра наши солдаты рыли себе могилы в этих сугробах?
Рядом кто-то со стоном падает. Григорьев оглядывается. Это старший батальонный комиссар Гусев, недавно назначенный заместителем начальника политотдела дивизии. Его рот в крови. Капитан хочет поддержать его, но он, отстранившись, ослабевшим голосом говорит:
- Не надо, дорогой, после... Займись боем.
Под прикрытием стены сарая пробегает Малик Габдуллин.
- Малик! - кричит капитан.
Он остановился, оглядывается.
- Что там наши молчат? Бегите скорее. Подымайте живых. Встречайте огнём эту обнаглевшую цепь...
Он пригибается, рывком бросается вперёд.
Немцы подошли уже на бросок.
Справа из-за сугроба подымается белая фигура в развевающемся маскхалате. Кажется, она не идёт, а сказочно летит по полю; следом - ещё пятеро, за ними - взвод, рота... На ходу, стреляя из автоматов, с криками "ура" люди бросаются на вражескую цепь. В рядах врага замешательство.
Ещё миг - на немцев набрасываются автоматчики во главе с Маликом.
- Это Габдуллин! - восклицает, преодолевая боль, раненый Гусев и, прислонившись к стене, медленно сползает.
Капитан приподнимает его голову.
- Молодцы... - бледный, с гримасой страдания шепчет Гусев.
И вот наши другие молчавшие траншеи тоже заговорили.
- Что там? - волнуется Гусев.
Капитан помогает ему опереться на своё плечо. В прорезь сруба они видят, как мечется встреченная в лицо огнём, схваченная клещами контратакующих немецкая цепь.
- Слав... те! - вздыхает с трудом Гусев.
Немцы спешат повернуть назад. Их настигают наши пули, немцы падают спиной на холодный лёд, лицами зарываясь в снег.
- Хо-ро-шо, - окончательно обессилев, произносит Гусев и опускает голову.
- Что с вами? Куда вас ранило?
Он молчит. Подбегает Синченко, вдвоём с капитаном они осторожно укладывают раненого на солому в углу сарая. Он тяжело стонет. Григорьев расстёгивает ворот его полушубка и замечает на гимнастёрке значок депутата Верховного Совета РСФСР. Пальцы у капитана в крови, по-видимому, у Гусева сквозное ранение. Подоспевший санитар делает перевязку. Гусев приходит в чувство.
- Выпейте, товарищ старший батальонный комиссар, - говорит Синченко, протягивая флягу. - Спирт!
Гусева положила на носилки. Капитан с Мухаммедьяровым подошли к нему попрощаться.
- У меня просьба к вам, товарищи, - говорит он. - Не надо ругать командиров и бойцов, что растерялись вначале. Габдуллина - на Героя. Это моё мнение...
Они отравляют комиссара на крестьянских санях, накрыв его тёплым тулупом.
Представить на Героя... А жив ли политрук - Малик Габдуллин? И кто был тот сокол, что первым, распрямив крылья, понёсся на стаю вражеских коршунов? Кто был вожак этой пятёрки, что первая полетела на противника? Жив ли он?
Капитан посылает адъютанта выяснить это, доложить о потерях полка.
Не успевает тот скрыться, как за поворотом траншеи показался медленно шагающий по деревенской улице Малик. Всегда по-юношески стремительный, он сейчас идёт с трудом. На усталом, опалённым боем лице Малика знакомая застенчивая улыбка.
- Как же ты уцелел? - встречает его капитан взволнованным голосом.
- Сам не знаю, - смущённый, он только пожимает плечами.
- Кто те, что первые пошли на немцев?
- Наши, из нашей роты... - неопределённо отвечает он.
Командир хочет знать подробности. Малик отвечает, но в это время снова, теперь уже с другой стороны, доносится трескотня, начинается новая немецкая атака. Малик спешит к своей роте.
Атака за атакой. То с одной стороны, то с другой немцы упрямо пытаются пробиться в Соколово. Но наши бойцы теперь не теряются...
К концу одной из очередных атак приехал генерал Чистяков. Слезая с серого коня, он увидел, что противник отходит.
- Что же вы стоите? - встретил он капитана гневным окриком, когда тот пошёл ему навстречу. - Немедленно организуйте преследование!
- Товарищ генерал, я не могу оголить позицию... Это слишком опасно, - начал было Григорьев.
Генерал рассердился. Злой, не взглянув на капитана, не произнеся ни слова, он направился на позиции. Мамонов бросился догонять его. Он провёл генерала по всем местам боёв. Чистяков осмотрел результаты работы полка и через час, довольный, вернулся в сопровождении группы офицеров. С улыбкой подошёл к капитану, положив ему руку на плечо:
- Слушай, капитан, погорячился я немного. Так вот: в глупостях и отваге нам надо разобраться. Кого следует - представьте! Задачу вы выполнили. Тут я ничего не могу сказать. Хорошо, что солдаты не подвели... Всё это хорошо! Но плохо, что вы ни одного взвода не имели в резерве. Передайте от меня спасибо за боевую службу вашим бойцам и командирам. Я ими очень доволен. А теперь перед вами боевая задача - закрепить за собой завоёванное и удержать достигнутое. Думаю, что это не последняя контратака противника и немец не скоро успокоится. Так что вам трудненько придётся, подумайте об этом! - он развернулся и с улыбкой сказал: - Грешным делом, я полагал, что ваше "самочувствие" лучше, чем у других, и задержал третий батальон, а пушкари ваши не скоро подойдут: мучаются, бедные, по этим сугробам, а лошади ни тянут ни черта! Хотел ваш третий батальон в резерв к себе взять, а теперь вижу, что этого делать нельзя, вам самим он нужен... Клименко подойдёт через три часа. Вы его держите в лесу, - генерал указал на лес, где накануне проводили рекогносцировку. - Спрячьте его от противника, дайте людям хорошенько отдохнуть, не уплотняйте им боевые порядки, а держите его в резерве, а когда будет необходимость, бросьте его в бой, чтобы немец не дурил больше со своей контратакой. Прежде чем ввести в бой этот батальон, обдумайте и взвесьте обстановку, - тут генерал вытянулся, развёл руками и сказал: - Вся дивизия втянута в бой, так что на меня не рассчитывайте. Я могу вам помочь лишь тем, что поругаю вас за неточное выполнение задачи, - он расхохотался. - Ей-Богу, больше ничем не могу помочь, как говорится, я сам - гол как сокол.
Генерал попрощался со всеми за руку, вскочил на коня и уехал. Командиры полка смотрели ему вслед, пока он и сопровождавшие его не скрылись в лесу.
- Вот какой у нас генерал! - нарушил молчание Трофимов. - Мне понравилось... Не думал, что он такой душевный человек!
- Да, не постеснялся извиниться перед капитаном, - задумчиво сказал Мухаммедьяров. - Настоящим человеком надо для этого быть...
- Ну как, здорово меня разносил генерал по дороге? - спросил капитан у Мамонова.
- Да, вначале побурчал, а я его прямо по тем местам, где больше немцев лежало, повёл... - Мамонов хитро улыбнулся, как бы говоря: "Смотрите, какой я молодец!" - потом генерал шёл и только спрашивал - ещё что покажете? Я его водил, водил, а потом снова на старые места привёл. Тут он мне: "Ты мне, брат, глаза не замазывай, я этих видел..."
- Ну, тогда всё, товарищ генерал!
Все посмеялись над наивной хитростью Мамонова.
К капитану подошёл связной и передал записку от Малика. На листке, вырванном из полевой книжки, было написано по-казахски: "Тобын бастаган батыр - Тулеген екен", или: "Вожаком батыров оказался Тулеген". Далее из наспех написанного Григорьев разобрал, что фамилия рядового Тохтаров, что он комсомолец и родом из Усть-Каменогорска. Это тот самый, что летел впереди всех, развевая по ветру полы маскхалата, на ощетинившегося врага!
На опушке леса, где вчера перед заходом солнца проводили рекогносцировку, показалась группа людей.
- Вот и Клименко явился! - воскликнул Мамонов.
- Прикажите его батальон задержать в лесу, а самому явиться ко мне, - велел капитан.
- Синченко! - крикнул Мамонов коноводу командира полка.
- Слушаю вас, товарищ капитан, - откликнулся Николай.
- Скачи, братец, навстречу Клименко и передай приказание командира, чтобы он свой батальон оставил в лесу, а сам - бегом к капитану.
- Ясно, разрешите выполнять?
- Ну, скачи...
Николай Синченко, выполняя приказание начальника штаба, вихрем помчался навстречу капитану Клименко.
В грязном маскхалате, запыхавшись, прикатил на лыжах капитан Клименко - командир третьего батальона, высокий, стройный, красивый украинец. Он поспешно доложил:
- Товарищ капитан, вверенный мне батальон выполнил поставленную вами задачу и прибыл в ваше распоряжение.
- Вы немного задержались, - деланно упрекнул его Григорьев.
- Виноват, товарищ капитан, - вытянувшись, ответил Клименко, - задержались. По-честному говоря, я спешил к вам. Но всё же виноват, - закончил свой рапорт Клименко.
- А где артиллеристы?
- Беда, товарищ капитан, - он беспомощно развёл руками, - беда с нашими артиллеристами: лошади не тянут, и они, бедные, подталкивают пушки, зарядные ящики и кричат: "Раз, два... взяли, шагом марш!" Когда артиллеристы произносят "шагом марш", лошади делают два-три шага. Попытался я помочь им... Повозились мы, подвинулись с полкилометра - буквально на людях тащили, а командир дивизиона мне говорит: "Что ж и мы нужны, но ты нужнее нас. Давай, капитан, кати на лыжах к командиру полка."
Клименко тут же были отданы нужные указания, договорились с ним о сигналах, условились, куда должен выходить его батальон по сложившейся обстановке.
- Только не медли, Клименко, всё как положено, по-честному.
- Будьте уверены, товарищ капитан, я и мои люди не подведём. Раз нужно, значит надо делать, - ответил он на прощание.
Было уже три часа и зимнее солнце удлинило тени, когда начался обстрел наших позиций. Это не был сплошной огонь - невидимый, крупнокалиберный дивизион вёл обстрел пока только Бородино.
Разрывы участились... Запылало несколько домов. Клубы дыма, расстилаясь, окутали село...
Началась шестая по счёту контратака немцев. Она была самой отчаянной из всех контратак.
На этот раз противник не распылял свои силы по всему фронту. Один за другим шли три эшелона ускоренным шагом. Наши ответили огнём. Немцы падали, но следом упорно шли новые цепи. Наш пулемёт замолк. Немцы проваливаясь в сугробы, бросились бегом и... ворвались в деревню. Резервный батальон, подтянутый к этому времени к Бородино, бросился им навстречу. Всё перемешалось. Бой перешёл в рукопашную.
Немецкий дивизион начал вести огонь на перелёте с места происходившего побоища. Снаряды рвались впереди и позади нашего наблюдательного пункта, оглушая взрывами и свистом осколков тех, кто там находился.
- Гундилович, чего вы медлите? Слева помогай! - кричит в трубку Григорьев.
Вдруг обстрел прекратился. Наступила резкая, до боли в ушах тишина... В Бородино тоже тихо, только отдельная перекличка ослабевшего огня говорит, что там ещё продолжается бой.
- В чём дело?
- Видно, кончились боеприпасы!
- И у немцев тоже.
С одного из холмов Бородино затрещал одиночный автомат, упрямо и настойчиво... По траншеям бежали наши на помощь.
Навстречу потянулись раненые.
- Тушите пожар, - распорядился комполка.
С удивлением он увидел пленных... Их вёл молодой боец.
- Допросить и отправить в штаб дивизии, - приказал капитан Мамонову.
Мухаммедьяров, вернувшийся из Бородино, вытер вспотевший лоб.
- Фу, кажется, и с шестой покончили... - он помолчал, потом добавил: - Должен огорчить тебя, Сергей... Малик просил передать, что боец его роты Тулеген Тохтаров геройски погиб в этой схватке.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.