До сегодняшнего дня Катя всегда смотрела на приходящие поезда в метро и представляла себе, как бьётся её тело о стекло кабины машиниста. Как размалываются её плоть и кости под колёсами вагона. Как она превращается в кровавую кашу — незаметно для остальных, но с характерными звуками. Это были не столько суицидальные мысли, сколько страх: перед фарами, возникающими из темноты, что прежде освещали узкие повороты тоннеля, перед ужасающим звуком быстро работающих механизмов, перед самой концепцией подземного транспорта. Там, где должны жить кроты и покоиться останки динозавров, людям не место.
Она много раз представляла свою смерть под колёсами поезда метро. Получилось... не совсем так.
Возможно, какие-то ощущения были — их не могло не быть. Но это не стало ярким впечатлением перед смертью. Или боль оказалась настолько сильной, что память милостиво вычеркнула её из посмертного существования... Вот охреневшее лицо машиниста Катя хорошо запомнила, потому что подумала: «Блин, неловко получилось». Прямо так долго, как в полёте. А потом всё. Ощущение удара только... И, кажется, больше ничего.
Дальше — подобие сна: не то, когда что-то снится, а просто чувство оцепенения. Такое, как при дневном сне, когда не особенно устаёшь, но держать глаза открытыми нет сил. Анабиоз, а потом... наверное, пробуждение. Или нет. Просто внезапно оказываешься посреди локации, как в низкополигональной компьютерной игре. А к тебе подваливает человек, явно не вписывающийся в окружение, как и ты — слишком детальный, слишком реалистичный...
А ещё с мозгами на обуви и дырой в башке.
— Хей, привет. Меня попросили тебя встретить.
— Кто? — спросила Катя.
— Я не знаю, — беспечно ответила девушка. — Но я его слушаю. Все слушают.
Катя не ожидала, что рай — или по крайней мере загробный мир — будет ощущаться как плохой VR-шлем, объединённый со старыми игрушками, как в первой или второй PlayStation. Но ощущения были именно такие. Катя буквально могла чувствовать текстуру травы под ногами, квадратной земли или угловатых полигонов неба и воды. И что самое странное, это не воспринималось как крышесносный опыт, просто вот... теперь у неё такая реальность. Не хуже и не лучше предыдущей.
— Окей, ты меня встретила. Скажи, я выгляжу дерьмово?
— Ну, в сравнении с кем. Как видишь, я не лучше.
Она засмеялась, и это не понравилось Кате: ей было слишком грустно, чтобы улыбаться. Странно, ведь у неё не было такого настроения перед... а, да что там говорить.
— Это типа рай? Ад? Что это вообще?
— Какая разница? Пойдём.
— Куда?
— Ну, за мной. Покажу тебе, что надо делать.
«Заебись, — подумала Катя. — Жила — работала, умерла — тоже надо работать».
— Это не работа, — ответила её мыслям девушка — и Катя была уверена, что та их прочла. — Это... призвание. Ну, то есть работа, да, но... она другая.
— Сортировать говно всякое?
— Нет. Расслабься ты, никто не требует от тебя сидеть в офисе.
«Ещё лучше. Значит, горбатиться придётся ещё больше».
Они дошли до поворота, совсем рассыпавшегося в силуэтный кубизм из Minecraft, и Катя впервые увидела людей. Дурацкие низкополигональные болванки шли через дорогу, воспроизводя при всей своей косорукости и скособоченности реалистичные человеческие движения. И от этого немного сносило башню. Больше, чем от мира, который программировали ещё на старом пентиуме.
— Это люди, — ответила снова на немой вопрос девушка. — Так мы их видим.
— Люди.
— Ага.
— Хуй на блюде. Серьёзно, что мы тут делаем?
Вместо ответа девушка последовала за фигурой человека лет пятидесяти — она была плотной и особенно выделялась из толпы. Просто лего-человечек в мире, где не существует никакой телесности. Он просто шёл, шёл и шёл. Девушка легко засунула руку в его тело и — Катя это твёрдо знала — сжала его печень: угловатую и уродливую печень, похожую на кусок пластилина.
— Ты какого хрена делаешь?!
— Всё нормально. Смотри.
Человечек упал, проваливаясь сквозь текстуру земли. «Так странно, — подумала Катя. — Я даже не вполне уверена, что они живые. А они живые?»
— Поздравляю, — хмуро сказала она. — Ты его убила.
— Не убила. — Девушка выглядела сияющей, несмотря на внешний вид, и это страшно, страшно, СТРАШНО пугало. — Печень справится с интоксикацией, а ему вызовут Скорую.
— Скорую? Что?.. Ладно, а если нет?
— Я знаю, что да.
— Ты типа пророк?
— Нет. Просто… Понимаешь, я знаю, как будет лучше. Я в итоге, — она шутливо взмахнула рукой, показывая на себя, — знаю, каково это. Ну, ты понимаешь… убивать себя.
— Э-э-э. Так. Давай по порядку. — Мысли не то чтобы путались. Нет, не путались… Просто Катю всю жизнь называли туповатой. Доходило до неё всегда медленнее, чем до остальных. А тут… а оно… ну, вот так. — Он типа отравился?
— Упаковка Ламиктала.
— Ёпт.
— Но он не рассчитал дозу. Он полный, а таблетки по двадцать пять миллиграмм. Для того, чтобы вызвать смерть, ему нужно больше: столько же, но по сто.
— И что ты тогда хернёй страдаешь?
— Он бы умер всё равно, потому что близится гипертонический криз, а отравление это усугубило бы. Поэтому… ну, знаешь. Спасаю как могу.
В таком состоянии очень не хватало сигарет. Катя не хотела думать, как бы они выглядели в этом мире… Да и вообще, есть ли здесь вкус? А запахи? А… какие-нибудь ощущения, кроме тактильных? Или это такой ужасающий лимб, где нет вообще ничего плотского, кроме слабого, тугого продвижения по неудобной поверхности? У Кати никогда не было представлений об Аде. Опять же, мама связывала это с тем, что она тупая, и Катя добровольно подхватила её убеждённость, потому что у неё не было других соображений на эту тему. Но, возможно, дело было в её крайней нерелигиозности. Ада нет, загробной жизни тоже… А если есть, то чем образ горящей огненной геенны хуже прочих? Это уже сложившееся культурное представление. И кто Катя такая, чтобы спорить с общечеловеческим опытом?
А теперь, оказалось, вон оно как.
Сигарет очень не хватает.
— И это типа то, что ты делаешь? Ходишь по земле, мешаешь скопытиться другим?
— Ну… да.
— Охуеть весело.
— Можешь так не делать. Но, поверь, без этого станет ужасно скучно.
— А почему я не могу тыкать палкой в людей?
— Почему не можешь? Можешь. Но зачем?
— А зачем их спасать?
— Чтобы они не повторяли твоей судьбы, глупенькая. Что в этом хорошего — быть мёртвым?
Действительно. Радости пока маловато.
— Ну, в смысле… они и так умрут. И окажутся тут.
— Нет. В смысле… тут только мы. Те, кто убили себя.
Так.
Вот сейчас нехватка сигарет ощущалась особенно остро, чуть ли не до жжения во рту.
Честно говоря, ТАК Катя себе загробный мир не представляла. Она вообще о нём не думала, справедливости ради, и только надеялась, что атеисты правы: она просто закроет глаза, умрёт — и на этом всё кончится. Прах к праху, кости в гроб, гроб на кладбище, где она будет разлагаться, пока могилу не забросят и не снесут для какой-нибудь очередной реновации. Так было всегда, со всеми предками. Почему с ней должно быть иначе?
Но, видимо, тихий сон, конец существования — это награда. Это то, чего заслуживают люди, которые прожили достойную жизнь. Вместо рая без кучи друзей, родственников, знакомых… без собаки с кошкой. Какая в этом радость? Все псы попадают в рай — так это в мультиках, а в Библии, наверняка, сказано иначе. Катя её не читала и могла только предполагать о том, как выглядит рай.
Удивительно, она умерла, но совершенно не приблизилась к пониманию мира. Наверное, так и происходит с людьми, не разобравшимися в жизни настолько, что предпочли исключить себя из ныне живущих.
И всё же Катя не испытывала сожаления за свой поступок. Скучала ли она по матери, по сестре, по коту? По коту — да. По остальным?.. Она ещё не прожила в этом лимбе достаточно долго, чтобы осознать всю скуку. Её труп, считай, вот только что размазало по полотну рельсов на Боровицкой — что она понимает в смерти? А в жизни?
Всё-таки жаль, что курить нельзя. Или?..
— Я могу в магазине спиздить сигареты?
— Да Господи прости, что ж тебя тянет на преступления? Нет, не можешь.
— Почему? Я не смогу их взять?
— Сможешь. Но представь, как это будет выглядеть со стороны.
— Как типа призрак?
— Йеп.
— Ну, типа… похуй вообще.
— Ну, с таким подходом кто тебе запретит?
Девочка нравилась Кате всё меньше и меньше.
Она зашла в магазин и взяла сигареты. Правда, всё-таки вышла на улицу и нашла укромный уголок. Закурила. Кайф. Есть не хотелось совершенно — зачем есть, если ты мёртвый? В принципе, и курить не обязательно. Но Катя, видимо, настолько сроднилась с сигаретой, что она, пускай и ублюдочная низкополигональная, похожая на палку с плохо отрендеренным дымом, как вата в цифре, неразрывно связана с её образом.
Надо на маму посмотреть. Чё там, как она.
Ориентироваться в таком городе было сложновато, но посмертие позволяло преодолевать большие расстояния пешком быстрее, чем это сделали бы люди — хорошо. С телепортацией было бы проще и лучше, но кто б ей дал такую возможность? Тут и метро, и самокатов не было… Хотя можно было бы, наверное, взять реальный… Но зачем?
Зато Катя запуталась в коридорах. Они длинные, одинаковые, как в платформерах с разветвлёнными путями. Ощущения «куда мне, нахрен, теперь идти» переживались особенно болезненно, ведь теперь это была не игра. Или всё-таки?..
Но разобралась. Добралась до нужной локации. Прошла сквозь дверь, застряла в пикселях, как дура, но всё-таки оказалась в квартире.
Мама была на месте. Сестра, понятное дело, на учёбе — ну, кто бы сомневался. Хотя, скорее всего, сейчас едет. А пока мама строго по одной траектории движения вздевает руки и роняет их — очень реалистично, но при этом как-то кинематографично. Катя даже не думала, что она будет проявлять эмоции именно так — как персонаж какой-нибудь драмы.
Блин. Всё же она очень плохо поступила.
Почему она вообще решила умереть? Было ли ей так же плохо, как другим?
Да, было. Но это была не депрессия, как, например, у Полины. Та сникла за считаные месяцы, не могла встать и потом годами лечила последствия охуительного воспитания ёбнутыми социопатами. А что у Кати? Хорошая мать? Сестра? Учёба? Ну, с учёбы она соскочила. Немного поработала там, и там, а в целом…
Вообще, дело было в том, что Катя принципиально ни в чём не видела смысла. Её не расстраивало его отсутствие, это не было каким-то особым экзистенциальным опытом. Просто… ну, не было и не было. Можно было работать, приходить домой, пить пиво, а можно было этого и не делать. У неё не было внутреннего огонька, который подстёгивал бы её что-то делать, как у других её знакомых: творчество, семья, амбиции или любовь к котикам, например. Даже у Полины был, хоть и затухший, а у неё не было.
Вероятно, мать была права: Катя, правда, была тупая.
Или нет?
Она вдруг так сильно разозлилась, что резко, не думая, вытянула ремень из общей горы белья на кресле и бросила его. Она не особо понимала, на что рассчитывала… Нет, это ложь. Понимала. Хорошо понимала.
И когда до неё дошло, что, собственно, произошло, ей стало стыдно, очень и очень стыдно. Девчонка с мозгами на ботинке говорила Кате о том, что они вообще-то должны делать нечто принципиально другое.
Но было уже поздно.
Редактор: Ирина Курако
Корректор: Александра Яковлева
Другая художественная литература: chtivo.spb.ru