- Последний! Последний! .. Дальнюю держи!... Встречай!... - я занимаю привычное место в воротах и умело руковожу обороной. Сегодня воскресенье, и по плану выходного дня у нас футбол, - Я! - громко кричу и снимаю навесной мяч в прыжке. Делаю пару ложных замахов мячом, потом, когда игроки соперника отходят к центру, качу на ближнего. Играем старики против молодых. Опытным глазом отмечаю, что команда дедушек слаженная и выстроенная. Игроки техничные и сыгранные. У нас выделяется черпак Жандаров.
Цепкий и настырный, он по-колхозному техничный, но весь футбол для него под ногами. Также хорош Коль. Не имея техники Жандарова, он хорошо видит поле, обладает хорошим пасом и поставленным ударом. У него чувствуется хорошая школа, он выпускник физкультурного факультета БГУ. Традиционно, как и во всём остальном, хорош Семуткин. Мы в основном отбиваемся, играем на контратаках.
- Стоп игра! Замена! - громко кричит с бровки капитан Гошко, дежурный офицер, - я выхожу!
На поле выбегает огромная фигура капитана. У него землистого цвета лицо с крупными чертами, изрезанное морщинами и оспинами. Ноги его, похожие на два свиных окорока, в коленях искривляются и расходятся буквой "Х". Несмотря на грузное телосложение он бодрый и энергичный. Видно, что его полнота - это не лень и обжорство, как у Козлова, а, скорее, генетика. Он напоминает мешок, плотно набитый песком и туго завязанный. Техника обращения с мячом у капитана оказывается неожиданно мягкой и культурной. Он с ходу вливается в схему дедушек, и качество игры не страдает, мы по-прежнему отбиваемся.
Вот, капитан Гошко получает мяч в секторе обстрела, двумя ловкими движениями убирает защитника и пушечным ударом, точно из гаубицы, отправляет мяч в створ ворот. Моё тело реагирует автоматически: переношу вес на правую ногу и начинаю заваливаться в сторону летящего мяча. Неожиданно мяч попадает в спину увернувшегося от удара защитника и меняет направление. В последний момент перекладываюсь и успеваю выбросить левую руку, пальцы чиркают по мячу, переводя его в перекладину, и он со звоном отскакивает обратно в поле. Гошко от души повторно бьёт по бесхозному мячу. Успеваю подняться, выдëргиваюсь на бьющего, сокращая угол обстрела. Подбородок прижат к груди, голова немного вправо, руки, с широко растопыренными пальцами, разведены под 45 градусов, ноги в шпагате. Удар приходится мне в грудь, мяч уходит на угловой. Успеваю заметить несущуюся на меня тушу капитана и группируюсь. Но он ловко, словно через "козла", перепрыгивает через меня, слегка опершись ладонями.
- Футболом занимался? - спрашивает Гошко, труся от ворот спиной вперёд.
- Да, - отвечаю я, - на чемпионате Минска за универ играл.
- Заметно, - одобрительно кивает он.
Последним защитником маячит Мажейко. Видно, что он не поклонник игры, но играть умеет. Он постоянно рискованно идёт в обводку и оставляет позицию, что для последнего защитника недопустимо.
- Да ты заебал! - срываюсь я, - играть вообще умеешь?
- Да мне похуй! - громко и весело отвечает он.
- Ты вообще дурак? - спрашиваю я, удивлённо уставившись на ухмыляющегося Мажейко, - на КМБ не научили, что можно, а что нельзя под ротой говорить?
Тот только улыбается и отворачивается от меня.
Со стадиона возвращаемся раскрасневшиеся и довольные. Деды и черпаки рассаживаются в Ленинской комнате и спорят, какой фильм смотреть на DVD. Мы сидим возле аквариума и наблюдаем за рыбками. Нас никто не трогает, и от этого мы счастливы и довольны. Вспоминаю старый анекдот: "а телевизор можно смотреть? Можно, только не включайте". Даём рыбкам прозвища. Сомик, беспрерывно шарящий по дну в поисках съестного, становится капитаном Козловым, рыбка гуппи, не вылазящая из зáмка в углу аквариума, получает звание вечного дневального и имя Юра Рыкачев, рыбешку с красным пятнышком называем прапорщиком Андриянцем, за его краповый берет. Совсем тощую доходягу, бледную до прозрачности, называем Фламинго, в честь Довгалева. Рыбки не радуют нас активностью. Ни драться, ни дружить они не собираются, обитая будто в параллельной реальности друг от друга. Точно, как и их прототипы, которые никогда и ни при каких условиях не пересеклись бы в реальности, если бы не армия.
- Что на зарядке сегодня было? - спрашивает Коль, не отрывая взгляда от аквариума. Утром он спал после дежурства.
- Мы на огород опять ходили, - отвечает Жуковец, тоже таращась в стекло. Потом начинает смеяться, - Семуткин рассказывал, как с другом в палатке гомосячил, - после этих слов Семуткин мечтательно улыбается, явно вспоминая упругую лопатку друга в тесной палатке, - узнали, что у Довгалева бабы ещё не было, - продолжает Жуковец.
- Серьёзно? - Коль отрывается от аквариума и лукаво улыбается Довгалеву. Коль - не Семуткин, с его простотой и беззлобностью, Коль хитрый и надменный. Ему, как и мне, служить всего год, и он знает, что скоро станет своим среди черпаков и к своему призыву относится свысока.
Довгалев ничего не отвечает и смотрит на рыбок.
- Да отстаньте вы от него, - вмешивается Семуткин, - всё у него будет, скажи Олег!
Довгалев едва заметно кивает, по-прежнему не отрываясь от аквариума.
- Пацаны, а вы в курсе, какой Мажейко хитрожопый? - спрашивает Семуткин.
- Не знаю, насколько хитрожопый, но отбитый, по-моему, полностью, - отвечаю я, вспоминая его фразу на футболе.
- А чаго хитражопы? - спрашивает Подаченко.
- Ну, он права бесплатно же от военкомата получил, - продолжает Семуткин.
- Так мы почти все так получили, - Жуковец пожимает плечами.
- Только не у всех дома жена на седьмом месяце осталась.
- Подожди, подожди, - перебиваю Семуткина, - а как его вообще в армию забрали?
- Так в том и дело, он КМБ оттоптал, а в трехсутке после присяги расписался, и теперь через месяц на дембель.
- Получается права бесплатно получил, два месяца отслужит, и военник на руках, - подытоживает Коль.
- Так он раньше наших дедов на дембель уходит, - теперь я понимаю его беспечное поведение, - ай да Мажейко, ай да сукин сын!
В ленинке, тем временем, приходят к согласию и ставят свежий "Самый лучший фильм". Мы затихаем и подслушиваем, что там происходит, и иногда даже понимаем шутки. Потом случается фраза персонажа в исполнении Дмитрия Нагиева: "Сто нарядов вне очереди", - произносит герой, и в Ленинской комнате случается такая истерика, что фильм ставят на паузу. Там происходит юмористическая Хиросима, смеёмся и мы, смеёмся до слез, до потери голоса. Демченко, смотревший из проёма двери и формально не покидающий пост дежурного, сложился пополам от смеха и держится одной рукой за дверной косяк. Беззвучно содрогается на стуле дневального Юра Рыкачев. Это очень смешная шутка, невероятно смешная. Она попадает в нас настолько, что мы всей ротой несколько минут не можем успокоится, хватаем ртом воздух и вытираем слезы. Жуковец, отходя от последних судорог смеха, начинает поскуливать и жалобно смотрит на нас в поисках поддержки и понимания. Улыбка уходит с его лица, меняясь на маску отчаяния.
- Обосрался, - сведя брови домиком жалобно тянет он, потом поднимается до полуприсяди и в таком положении, в позе американского лётчика, в перевалку, медленно идёт в сторону дальнего туалета. Мы, потеряв громовое прикрытие из ленинки, закрываем рты руками и пытаемся загнать смех обратно внутрь. Не получается. И только Подаченко, дав себе волю, хохочет весело и задорно. Его смех нагло врывается в установившуюся уже тишину.
- Кому смеяться дохуя дают? - тут же возле нас появляется Демченко. Потом видит источник смеха и смягчается, - а-а-а, Подаченко, тоже дошло? - Он смеётся сам и возвращается в дверной проём импровизированного видео салона. Мы выдыхаем.
После крутят фильм "груз 200". Судя по звуку, там ничего интересного не происходит, ровно, как и у нас в аквариуме. Но из Ленинской комнаты периодически доносятся раскаты смеха. Тоже комедия, наверное.
- Вадим! - из ленинки вдруг доносится одинокий выкрик. Мы переглядываемся, не показалось? - Ва-дим, - нараспев повторяет голос.
Семуткин подскакивает первым и бежит к двери в ленинскую, его зовут Вадим. И меня зовут Вадим, нас всех зовут Вадим.
- Разрешите войти? - он останавливается в проёме комнаты, готовый выполнить любое задание.
- Жарко что-то, - Артёмов лениво потягивается на стуле.
- И мне, и мне, - раздаётся с разных сторон.
- Разрешите выполнять? - спрашивает Семуткин и бежит к нам, - пацаны, у кого сколько есть? Деды мороженного хотят, пять пачек нужно купить, - частит он, подбежав поближе.
Подсчитываем деньги и, собрав нужную сумму, отдаём товарищу. Семуткин бежит в чипок и через несколько минут возвращается с мороженым под мастеркой.
- Самец! - хвалит его Артёмов, раскрывая угощение, - иди отдыхай.
До ужина сидим в компании рыбок, негромко переговариваясь. Дедушки довольные, и ужин у нас спокойный. Сегодня дают жареную рыбу с картофельным пюре, винегрет с кусочком селёдки, варёное яйцо, чай с батоном и шайбу масла. Старший сержант Лорченко сидит вразвалку за первым столом. Перед ним большой кусок творожной запеканки и три стакана апельсинового сока, он никуда не торопится. Смотрю на дедушек и вспоминаю последнее напутствие пожилого отставника в обл военкомате:
- Когда вы попадете в часть, - громко говорил он, оглядывая всех сидящих в большом зале, - вас там встретят не немцы, не французы, не мужики с вилами, а такие же парни, как и вы. Только взгляд у них будет другой, он будет уверенный, спокойный, взгляд мужчины. Их не нужно бояться, к ним нужно стремиться и учиться у них. Через год вы станете такими же...
Высокий статный Лорченко с добрым взглядом и жёстким нравом, вечно шабутной, с шуткой в кармане Артёмов, суровый со взглядом исподлобья Вавилов, обладатель хищной улыбки и пронзительного взгляда Акулич, вечно весёлый Поздняков и другие дедушки. Они прошли всех боссов, разгадали все квесты и теперь просто смотрят финальный ролик и ждут титры этой непростой игры. Их титры уже скоро. В солнечный морозный день они будут слушать перед казармой последний приказ, потом шумно и радостно начнут прощаться навсегда друг с другом и с нами. В этот момент мы узнаем, что мы для них не Вадимы, они знают всех поимённо, будут хлопают по плечам, давать напутствия. Их дембель означает, что мы поднимаемся на ступеньку выше, и мы испытаем чувство, которому ещё не придумали названия. Это смесь долгожданной радости, лёгкой грусти и щемящей зависти. Они вернутся в обычную жизнь и станут обыкновенными, но сейчас, в рамках уникального социального эксперимента, именуемого срочная служба, они продукты успеха этого эксперимента. Они клинки, котрые перековывались и закалялись, но не сломались и стали ещё крепче. В роте есть и другие старослужащие, не дедушки, с обычным взглядом и голосом, не вызывающим эха. А вот слово дедушки - магия. Дедушка может вызвать дождь и взглядом остановить поезд, гулять по воде и ударить молнией. Это божества в конкретной матрице, их не смеют обидеть офицеры, в них химия и конструкция роты. В обычной жизни они неизбежно будут сталкиваться со сложностями и невзгодами, жизнь будет их бить и гнуть, они будут иметь вид растерянный и испуганый в разных обстоятельствах. Но ДНК божества где-то глубоко внутри останется навсегда, и в любой жизненной ситуации будет напоминать о себе, вызывать желание снова накинуть тунику олимпийского Бога. Будет давать смелость посмотреть в лицо неприятностям, лихо заломить берёт на затылок, сунуть руки в карманы и, раскачиваясь с пяток на носки, громко и раскатисто прокричать вожделенное и лихое дембельское "мне по-о-ху-у-у-й". И заклинание сработает.
После ужина мы идём сидеть в бытовку. Место возле аквариума теперь слишком людное, и находиться там нежелательно.
- Пацаны, - Демченко появляется в дверном проёме бытовки и лениво опирается на косяк плечом, - кто в компьютерах шарит? Гошко помощь какая-то нужна.
Я оглядываюсь на товарищей, всё молчат.
- Я могу попробовать, - встаю с корточек и иду к сержанту.
- Давай, Гурченко, пулей в командирскую, он ждёт.
Быстрым шагом выстукиваю деревянную дробь по расположению и через десяток секунд я уже в дверях командирской.
- Разрешите войти? - я замираю у распахнутой двери в кабинет.
- Давай, заходи, - Гошко призывно машет рукой, - тут фигня какая-то с компом: документ на печать отправляю, а он в очередь ставит и не печатает. Кабель подключен, лампочки горят, что к чему, не разберусь.
Я смотрю на экран компьютера, потом на принтер.
- Так у вас принтер Хьюлетт Паккард, у них постоянно такие приколы, им периодически нужно путь в печать в ручную настраивать, дайте сяду.
Гошко встаёт со стула, уступая мне место. Нажимаю кнопку пуск, устройства и принтеры, свойства принтера, указываю путь для печати. Принтер издаёт жужжание и с шелестом глотает чистый лист. Гошко радостно бьёт мне ладонью по спине.
- А ты полезный солдат! даю слово офицера, что тебя в роте оставлю! Так, давай поможешь мне ещё пару документов напечатать, - он приставляет к компьютеру ещё один стул и садится рядом, - вот эти три файла нужно в один документ сбить.
Я начинаю работать, когда в командирскую торопливо заскакивает капитан Козлов, открывает шкаф и начинает переодеваться. Он снимает китель и расстегивает рубашку. В нос гвоздём ударяет запах его пота. Гошко как-то по-лошадиному трясёт головой и фыркает. В голове почему-то всплывают строчки из песни Высоцкого: "словно бритва рассвет полоснул по глазам". Легендарные строчки сами собой превращаются в "Словно бритва Козёл навонял и ушёл... "
- Всё, Лëха, я домой, пока, - Козлов быстро одевает гражданскую одежду и, хлопнув дверью, торопится на выход.
- Можешь дверь открыть? - просит меня Гошко, - проветрить не мешает, - а когда я подхожу к двери, добавляет: - награды наши видел? Вон стенд, посмотри.
Я смотрю на большой стенд на стене возле двери. На полках стоит восемь кубков с тиснением футбольного мяча, с десяток медалей разного достоинства, куча разноцветных вымпелов и всевозможные статуэтки.
- У нас самая футбольная рота, - продолжает капитан, - ни у кого столько побед в Кубке нет, как у нас. Восемь кубков, ВОСЕМЬ! - повторяет он, подняв указательный палец вверх, - у нас всегда футболисты самые сильные в роте служили. Так что и тебе место найдём.
Закончив работу, я иду готовиться ко сну, время уже. Настроение у меня хорошее. Завтра объявят, кто в роте останется, а кто нет. Обещание капитана меня обнадёживает и расслабляет. Когда Юра Рыкачев на посту дневального сообщает роте команду "отбой", кто-то уже лежит в койке, а кто-то только идёт чистить зубы и мыть ноги. Дедушки ещё досматривают телевизор. Такие у нас порядки. Мне в шаре определённо нравится.
Следующее утро не стало нас томить неопределённостью, и уже после завтрака мы плотно набиваем собой ленинскую комнату, рассевшись за парты по двое.
- Согласно результатов дополнительной подготовки, - Демченко стоит перед нами с листком в руке и казённо бубнит по написанному, - по определению профессиональных качеств, необходимых для прохождения службы в роте боевого и материально-технического обеспечения дальнейшую службу в указанной роте будут проходить, - он отрывает глаза от листка, оглядывает сидящих в комнате, и продолжает читать громко и отчётливо: - Семуткин, Болбас, Подаченко, Жуковец, Романов, Коль, Мажейко, братья Сандрыгайло - Виктор и Максим... - Затем сержант делает паузу, улыбается и отрывает глаза от списка, - а всë, - тянет он насмешливо, - десятого не будет, в этот раз только девять.
По аудитории проходит возбуждение. Семуткин хлопает сидящего рядом Жуковца по спине, кто-то торопливо переговаривается. Я разочарованно выдыхаю. Не прошёл... Куда теперь? Хоть бы не в третью патрульную к отбитому на всю голову Андриянцу.
- Успокоились! - Демченко добавляет металла в голос и продолжает, вновь опуская глаза на лист бумаги, - солдаты, по результатам дополнительной... тра-та-та, - сокращает он ненужный текст, - отправляются в следующие подразделения: Степанов - Речица отдельная патрульная, Довгалев - третья патрульная.
- Довгалев, передавай привет Андриянцу, - смеётся Коль. Демченко бросает на него недобрый взгляд, но ничего не говорит.
- Гурченко - вторая патрульная... - Дальше я не слушаю, меня накрывает поток мыслей. Вторая патрульная. Ну, не отдельная, не третья, да и не первая со взводом спецназа. Не так и плохо. Но точит мысль, что я просрал возможность самому выбирать. С чего я взял, что это возможность подтянуть навыки вождения? Зачем поперся? Да всё же понятно с самого начала было, что не пройду. Лучше бы к Козятникову в конвойную пошёл. Я забираю из тумбочки свой нехитрый скарб, сдаю постельное коптëру.
- Да ладно, в батальоне тоже нормально, - подбадривает меня Семуткин, - будешь по городу гулять мороженое есть.
Я в ответ лишь грустно улыбаюсь. В любом случае - это поражение, я проиграл. Побитой собакой я прохожу сто метров между казармами и поднимаюсь на второй этаж.
- Товарищ старший лейтенант, - я останавливаюсь на входе в командирскую своей новой роты, - рядовой Гурченко для дальнейшего прохождения службы прибыл.
- Гурченко, - он медленно повторяет фамилию, записывая меня в ротный журнал, - дальше?
- Виктор Николаевич.
- Во второй взвод записываю, к себе, - он отрывается от журнала и смотрит на меня, - иди, у сержанта койку и тумбочку спросишь.
- Есть, - иду искать свой взвод. Пару минут блуждаю по расположению, опасаясь обратиться не к тому человеку. Нужно срочно выучить своих новых дедушек, чтобы случайно не утомить их вопросами. Встречаю несколько товарищей по КМБ.
- Как служится? - спрашиваю сидящего рядом знакомого, когда рота, шумя стульями, рассаживается для ежедневного инструктажа.
- Да нормально,- вполголоса, не поворачивая головы, отвечает он, - на патруль ездим, дневной, ночной, по городу гуляем, целый день на ногах. В роте так себе, черпаки лютуют, а у вас в шаре как?
- Не у нас, а у них, - отвечаю я, - всё то же самое - черпаки, деды.
- Встать! - прерывает резкой командой нашу беседу дежурный по роте. В комнату входит дежурный офицер с небольшой папкой. Мы подрываемся с мест, он смотрит на роту и усаживает нас лёгким движением руки.
- Начнём, - офицер открывает папку, - первое и самое главное: приказ номер один "О вежливом и внимательном отношении сотрудников органов внутренних дел и военнослужащих внутренних войск к гражданам". Не забываем. При выполнении патрулирования...
Раздаётся стук в дверь, и та сразу открывается. В комнату заглядывает очень худой, даже болезненно тощий старлей с лицом, будто стëсанным со всех сторон, словно карандаш, который точили от висков к подбородку.
- Здагова, Сегёга, - он улыбается офицеру, и улыбка разламывает его тонкое лицо напополам. Вкупе с выкатывающимися из орбит глазами он становится похож на какое-то насекомое, стрекозу или богомола. Кто у тебя гядовой Гухченко? - он не выговаривает букву "р", и я не сразу понимаю, что прозвучала моя фамилия.
- Гурченко! - громко повторяет офицер.
- Я! - встаю я с места.
- Я у тебя его забираю, - говорит старлей, потом смотрит на меня, - бери вещи, пошли со мной.
"Пошли со мной, если хочешь жить". Да, на Шварценеггера он совсем не тянет, но именно эта сцена из терминатора всплывает в памяти. Я ощущаю душевный подъём, хотя и близко не понимаю, что происходит.
Лейтенант идёт быстрой, слегка подпрыгивающей походкой, его худые плечи при каждом шаге слегка подкидывают куртку, и она на секунду зависает в воздухе, словно отдельно от своего владельца плывя по воздуху.
- Ка-а-а-роче, - он тянет букву "А", видимо придавая своей речи больше брутальности, компенсируя смазанную "Р", - будешь в клубе служить. У тебя же права есть?
- ВС, - отвечаю я.
- В компьютерах разбираешься?
- Ну как... - я на мгновение теряюсь, - программу не составлю... Ну, там... Винду переставить, напечатать, в фотошопе что-нибудь...
- В фотошопе? - он резко поворачивается и странно усмехается, - тебя как зовут?
- Витя.
- Я Коля, - он протягивает мне руку, - но для тебя товарищ старший лейтенант. Я начальник клуба.
Жму руку. Она тонкая и прохладная.
- Жить будешь в шаре, но я твой непосредственный начальник, поэтому в роте можешь всех на хуй посылать.
Я прослужил уже достаточно, чтобы понимать абсурдность этого совета, и просто молча киваю.
- Сейчас зайдем в роту, - продолжает он, - вещи кинешь, и в клуб пойдём.
Дверь в расположение знакомо скрипит и мелко дребезжит небольшим стеклом, распахиваясь перед нами.
- Что, Гурченко, опять к нам? - удивляется Демченко, бодро шагнувший навстречу посетителям.
- Вообще-то офицер в роту вошёл, - язвительно осекает его лейтенант.
- Виноват, товарищ старший лейтенант! - молодцевато чеканит сержант и подкидывает ладонь к берету, - дежурный по роте боевого и материально-технического обеспечения младший сержант Демченко.
- Принимай в личный состав, - лейтенант кивает в мою сторону, - у вас жить будет. Выдели койку, постельное... И давай как-то порезче, - он нетерпеливо вращает ладонью в воздухе, подгоняя сержанта.
- Сделаем, товарищ старший лейтенант, - отвечает Демченко, и мы с ним шагаем вглубь казармы.
- Ну так что, какими судьбами обратно? - спрашивает он.
- В клубе буду служить, - отвечаю я, сам не веря до конца своим словам.
- Поздравляю! - сержант искренне улыбается и хлопает меня по плечу, - классная нычка! Ты иди свою кровать обратно занимай, на ней нету ещё никого.
- Витя, ну где ты возишься? - звучит раздражённый голос лейтенанта от поста дневального, - давай шустрее!
Я бросаю вещи на голую койку и тороплюсь к новому начальнику. Вскоре мы подходим к клубу. К его центральному входу подходит небольшая аллея из молодых каштанов, жидко усыпанная жёлтыми листьями. Над крыльцом красуется огромная красная звезда. В клубе я бывал уже не раз на КМБ, но сейчас воспринимаю его по новому. Приятная прохлада полумрака и гулкие коридоры, многократно умножающие звуки, отбивая их раз за разом между своими стенами, таили в себе много мест и углов, где можно спрятаться, пропасть, обмануть службу, которая идёт, но всегда старается и тебя подогнать, хлестнуть и ускорить. Не заходя в актовый зал мы сразу поднимаемся на второй этаж. Лейтенант достаёт большую связку ключей и, мелко матерясь, подбирает нужный. Вскоре дверь открывается, и мы заходим в кабинет. Слева стоит старенькое пианино, возле него небольшой синий сейф, распахнутый настежь, в нём беспорядочно свалены документы. У дальней стены располагается стол с компьютером.
- У нас самый мощный компьютер в части, - хвастается лейтенант, - ну это уже с Герасимом будешь разбираться, он через два дня из отпуска выходит. Ка-а-а-роче, - сново тянет он, - я на сегодня всё. Кабинет я пока закрою, потом ключ получишь, ты можешь до ужина в клубе посидеть, в роту небось не хочется, - он снисходительно улыбается, - вот тебе ключ от клуба, - он даёт мне зелёный металлический тубус, размером с кулак, - вечером в штаб отнесëшь. Завтра утром будь в клубе, всё, давай, я пошёл.
Он, быстро семеня ногами, сбегает на первый этаж, а я остаюсь один в целом клубе. Без черпаков, без дедов, без офицеров. Я не верю своему счастью, ещё несколько часов назад мой мир сузился до размеров койки и тумбочки в муравьином мире патрульной роты, а теперь я владелец огромного необитаемого замка.
Чтобы "не светиться" я иду в дальнее крыло и поднимаюсь на второй этаж. Ступеньки здесь покрыты толстым слоем пыли, а ближе ко второму этажу на них тут и там лежит побелка и куски отвалившейся штукатурки. Видно крыло давно не в эксплуатации. На этаже две комнаты. Я захожу в ту, что поменьше и без окон. На стенах видны зачатки ремонта. Обнажившиеся кирпичи на дальней стене кое-где грубо замазаны штукатуркой, на полу лежит вскрытый мешок цемента, уже превратившийся в камень. Я беру стул и сдуваю с него пыль, после чего в комнате повисает белëсое удушливое облако. Закашлявшись выбегаю обратно на лестницу и несколько минут наблюдаю, как медленно клубится в слабом полумраке мутная взвесь. Когда пыль рассеивается, снова захожу внутрь, аккуратно стряхиваю рукой остатки грязи и усаживаюсь на стул. Буду сидеть! Я улыбаюсь и откидываюсь на спинку, вот это служба! На стене передо мной лоскутами свисают ободранные обои, обнажая множество надписей. "ДМБ 82", "Привет от Дембелей. конвой 1994", "Марина - сука!" Особенно выделяется надпись, нацарапанная гвоздём, или чём-то острым. Нацарапана со знанием дела. Шрифт готический, круто наклонённый вправо. "Дерзай! " - гласит надпись. Взгляд цепляется за целое двустишие на обоях: "Смерть стоит того, чтобы жить, а любовь стоит того, чтобы ждать..." Перечитываю ещё раз, мысль цепляет. Это из Цоя, кажется... Снова вспоминаю Алесю и тут же возвращаюсь в трëхсуточное увольнение после присяги.
Она погружается в воду и энергичными движениями плывёт ко мне. Купальник она не брала, и сейчас на ней моя футбольная форма. Вижу, что ей холодно. На дворе конец августа, и вода уже не хранит тепло июльских дождей, как пелось в известной песне. Плавает Алеся плохо. Протягиваю навстречу руки, и она хватается за них как за спасательный круг. Притягиваю к себе и мы долго целуемся. Губы горячие. Чувствую вкус речки и вкус любимой девушки, который заполняет и поглощает меня. В голове звучит: "И ловлю я родное дыхание, а вдали уже дышит гроза". Ловлю её дыхание. Дыхание родное и необходимое, понимаю, насколько мне её не хватало. Глубоко вдыхаю её аромат. Слегка пьянит. Кончики пальцев начинает покалывать, сводит скулы. Только вчера была присяга, а завтра снова в часть. Но это завтра. Сегодня я… Мы здесь. Прижимаю её крепче.
- Раздушишь, - улыбается Алеся. Она всегда говорит "раздушишь", вместо "раздавишь". И за это я тоже её люблю. А ещё за висящий лохмотьями на стройной фигуре мой спортивный комплект, и за мокрые спутанные волосы, и… За всё... Она ждёт меня, она меня ждёт! Я счастлив! Расползаюсь в глупой улыбке.
- Тебе не холодно? - спрашивает она.
- Нет, а тебе?
Улыбается и отрицательно мотает головой. Вижу, что врëт. Отплываю на пару метров и ныряю. Под водой хватаю её за ноги, и она притворно вскрикивает, изображая возмущение и испуг. Вскидываю лëгкое в воде тело на руки и вращаю по кругу, после чего прижимаю к себе и долго целую мягкие, вязкие, словно трясина, губы. В ответ меня обвивают стройные загорелые ноги, и наше дыхание, слившееся в одно целое, мгновенно учащается, попадая в такт грохочущим молодым сердцам.
- Вы там скоро? - сонно кричит с берега Надя, задремавшая, а может и притворившаяся спящей на разостланном покрывале.
Мы ничего не отвечаем, мы не скоро...
Вдруг меня пронзает внезапная и такая очевидная мысль. Телефон. ТЕЛЕФОН! Я же могу здесь его спрятать где угодно. Мобильный очень опасная игрушка, сержант Демченко доходчиво нам объяснил, что первые полгода такое счастье нам недоступно, или, как у нас говорится "не пологен". Но кто меня спалит в огромном пустом клубе? Срочно! Срочно звонить родителям, пусть везут мобильник!
Вскоре я изучаю все достопримечательности комнаты и просто смотрю через открытую дверь в окно на лестничном пролёте. Там виден кусок бетонного забора и несколько каштанов с пожелтевшими листьями. Этим видом я наслаждаюсь до ужина. Время пролетает мягко и незаметно, уже и идти пора. Я закрываю клуб и отношу ключ в штаб. С удовольствием возвращаюсь в роту. На улице уже темнеет, но свет в расположении ещё не включили. Юра Рыкачев сидит на посту дневального, и в полумраке нос его едва заметно светится зелёным цветом. Виной тому фосфорная краска. На прошлой неделе у нас были ночные стрельбы. Трассирующая пуля в полной темноте завораживает и вызывает детские воспоминания. Будто лазер из бластера рассекает она ночную тьму, неся с собой мимолётный зелёный всполох, и с металлическим звонким стуком пресекается о мишень. Юре на стрельбу плевать, да и автомат ему никто не доверит, поэтому он остался в буханке и добросовестно, патрон за патроном, окрашивал боеприпасы фосфорными мелком, когда к нему подкрались Артёмов с Поздняковым и, заломив руки, окрасили нос зелёным фосфором. После того, как его отпустили, Юра, вытирая нос, измазал и руки. Пару дней после этого на вечерней прогулке нашу роту можно было узнать не только по нашей фирменной песне "Чужие губы", но и по трём зелёным пятнам, плывущим в темноте. На некоторое время мы получили прозвище "рота Баскервилей."
- Гурченко, тебя Гошко просил зайти, когда явишься, - откуда-то из полумрака ленинки слышится голос Демченко. Я тут же иду в командирскую комнату.
- Ну что, нравится новое место? - улыбаясь спрашивает офицер.
- Конечно нравится, товарищ капитан, - я невольно расплываюсь в улыбке.
- Я всю часть ради тебя сегодня оббегал, до комбрига дошёл, - продолжает он.
- Спасибо, - я смущённо опускаю взгляд.
- Я же слово офицера дал, - капитан откидывается на спинку стула, выпрямляя спину.
- Спасибо, - ещё более смазанно бормочу я.
- Да ладно, отработаешь, иди к ужину готовься.
Я неловко киваю, бормочу что-то вроде "разрешите идти" и в полном смятении вываливаюсь из командирской.
Перед ужином собирается вся рота. Снова здороваюсь с удивленными Жуковцом, Подаченко, Семуткиным, Колем и всеми остальными. Я все-таки остался в роте. Не без везения, но, как известно, везёт сильнейшим!