Ирина в третий раз перемеряла комнату шагами. Девять на пять - должно хватить для медицинской кровати, но куда тогда ставить капельницу? А кресло-туалет? По полу были разбросаны разобранные коробки с вещами Артёма - она не успела их вынести, когда позвонили из больницы: "Завтра можно забирать маму".
Она присела на краешек письменного стола и закрыла глаза. После инсульта Людмила Петровна даже говорить толком не могла, какое уж там самостоятельно жить. А двухкомнатная квартира внезапно стала такой маленькой...
— Я не понял, — голос Артёма заставил её вздрогнуть. Он стоял в дверях, глядя на разгром в своей комнате. — Это что?
— Тёма... — она попыталась улыбнуться. — Бабушку завтра выписывают. Ей нужен постоянный уход, понимаешь?
— А мне что, типа, уход не нужен? — он шагнул в комнату, пиная ногой коробку с книгами. — Ты меня просто выкидываешь?
— У бабушки есть квартира, — Ирина старалась, чтобы голос звучал уверенно. — Поживёшь там немного, пока...
— Пока что? — он резко повернулся к ней. — Пока бабушка не уйдет? Об этом думаешь?
Он еще раздраженно пнул коробку.
— Временно? — с нажимом повторил Артём. — А если ей не станет лучше? Что тогда?
Ирина промолчала. Они оба знали: после такого инсульта шансы на полное восстановление минимальны. Людмила Петровна теперь нуждалась в постоянной заботе.
— Ты меня просто выгоняешь! — в голосе Артёма звенела обида. — Разве это нормально? Мне всего восемнадцать лет! Я еще учусь. А ты отправляешь меня в эту развалюху!
— Я не могу оставить маму одну, — Ирина чувствовала, как дрожит голос. — Это моя мать. Постарайся понять.
— Понять? — он резко развернулся. — Что именно? Что ты выбрала её вместо меня?
Хлопнула входная дверь. Ирина опустилась на край разобранной кровати и закрыла лицо руками. Как объяснить сыну то, что она сама с трудом принимает? Что нельзя выбирать между матерью и ребёнком, что сердце разрывается от каждого решения?
Бабушкина квартира встретила Артёма затхлым запахом нежилого помещения. Старые обои, скрипучий паркет, мебель, помнящая ещё советские времена. Он бросил сумку на продавленный диван и подошёл к окну.
Вид открывался на старый двор с облезлыми качелями. Где-то там, в детстве, бабушка качала его, рассказывала сказки, пекла его любимые пирожки. Но сейчас эти воспоминания только злили: почему он должен уступать свою комнату, свою жизнь?
Телефон звякнул сообщением от матери: "Как устроился? Нужна помощь?"
Артём не ответил. Пусть почувствует, каково это — быть брошенным.
А дома Ирина готовила комнату для Людмилы Петровны. Расставляла лекарства по часам, раскладывала пелёнки, прикрепляла к стене график приёма лекарств. Завтра привезут специальную кровать и кресло-туалет — последние сбережения ушли на это.
Когда приехала мать, Ирина едва узнала её. Осунувшаяся, с потухшим взглядом, она казалась меньше, словно болезнь физически уменьшила её.
— Доченька, — голос был слабым, — может, не надо? Отправь меня в больницу или пансионат...
— Мама, даже не думай об этом, — Ирина поправила подушку. — Мы справимся.
Начались бесконечные дни: подъём в шесть утра, гигиенические процедуры, кормление, лекарства, массаж, снова кормление, снова лекарства. Ирина научилась спать урывками, есть на бегу, жить в режиме постоянной готовности.
Артём появлялся редко. Заходил на пять минут, морщась от запаха лекарств, бросал дежурное "привет" и уходил. А однажды позвонил поздно вечером:
— Ты бросила меня ради бабушки, — в его голосе звучала горечь. — Ты даже не спрашиваешь, как я живу. Зато о ней вон как заботишься!
— Сынок, — Ирина прижала телефон к уху, глотая слёзы, — давай поговорим. Приходи на ужин завтра.
— Зачем? Чтобы посмотреть, как ты превратилась в сиделку?
Ирина не спала всю ночь. Она смотрела на спящую мать и думала: может, она действительно что-то делает не так? Может, нельзя жертвовать отношениями с сыном? Но разве можно было поступить иначе?
Людмила Петровна, словно почувствовав её тревогу, открыла глаза с трудом произнесла:
— Не мучай себя, дочка. Я всё понимаю. Лучше отправь меня...
— Нет, мама, — Ирина взяла её за руку. — Мы семья. Мы справимся.
Но в глубине души она уже не была так уверена. Особенно когда видела, как всё дальше уходит от неё сын, как растёт стена непонимания между ними. И не было решения, которое не ранило бы кого-то из близких.
Ужин, который должен был примирить семью, превратился в катастрофу. Артём пришел раздраженный — в бабушкиной квартире сломался водонагреватель, и он три дня мылся холодной водой. Ирина была измотана после бессонной ночи — у Людмилы Петровны поднялась температура.
За столом висела тяжелая тишина. Стук ложек о тарелки, хриплое дыхание бабушки, тиканье часов.
— Как учеба? — попыталась начать разговор Ирина.
— Нормально, — буркнул Артём, не поднимая глаз.
— Может, тебе помочь с...
— С чем? — он резко поднял голову. — С холодным душем? С продавленным диваном? С тем, что я живу как бомж, пока ты...
Он не договорил, но все поняли недосказанное.
— Сынок, — тихо позвала Людмила Петровна, — не надо так с мамой.
— А как надо? — он вскочил, опрокинув стул. — Ты губишь себя ради неё! Бабка уже пожила свою жизнь! Хватит мучить себя и меня. Отвези её в больницу, и пусть там о ней заботятся!
Тишина, наступившая после этих слов, звенела как порванная струна. Людмила Петровна опустила голову, пряча слезы. А Ирина... Ирина впервые в жизни почувствовала, как материнская любовь борется с яростью.
— Как ты можешь так говорить? — её голос дрожал. — Это твоя бабушка, и она сделала для нашей семьи больше, чем ты можешь представить! Кто сидел с тобой, когда ты болел? Кто отдавал тебе последние деньги на твои прихоти?
— Я устал жить, как ты хочешь! — закричал он. — Ты выбрала её, а не меня. Так и живи с ней!
— Если ты так думаешь, — Ирина встала, чувствуя, как по щекам текут слезы, — тебе не место в этом доме. Уходи!
Хлопнула дверь. В наступившей тишине было слышно только тихие всхлипывания Людмилы Петровны:
— Это я во всем виновата. Лучше бы я осталась там, в больнице...
— Мамочка, перестань, — Ирина гладила мать по руке, пытаясь сдержать слёзы. — Ты здесь ни при чём.
Но сердце словно сжимали ледяные тиски. Она не могла забыть лицо сына, когда он выбегал из квартиры. Такой чужой, такой далёкий... Будто не её мальчик, которого она растила двадцать лет.
Потянулись пустые дни. Утром — укол, завтрак с ложечки, смена белья. Днём — лекарства по часам, массаж, снова еда. Вечером — капельница, последние таблетки. И так по кругу, как заведённая. А в промежутках она то и дело хваталась за телефон — вдруг позвонит? Вдруг напишет хоть строчку?
Но телефон молчал. И с каждым днём тишина становилась всё тяжелее. Людмила Петровна почти перестала есть. Она отворачивалась от еды и часто плакала по ночам, когда думала, что дочь не слышит.
— Может, действительно в пансионат? — снова заговорила она однажды утром. — Я не могу быть причиной вашей ссоры.
Ирина хотела ответить, но в этот момент в дверь позвонили. На пороге стоял Артём — осунувшийся, небритый, с виноватым взглядом. Артём замер на пороге комнаты. Бабушка казалась совсем крошечной на этой огромной больничной кровати - одни глаза на бледном лице. На тумбочке он заметил фотографию: вот он, маленький, хохочет у бабушки на руках. Господи, как давно это было... Всю ночь он просидел над старыми альбомами, и теперь воспоминания комом стояли в горле.
— Бабуль, — голос предательски дрогнул, — а помнишь, как мы в зоопарк ходили? Каждое воскресенье, в любую погоду. И пироги твои с яблоками... А сказки? Ты читала, пока я не засну, хотя у самой глаза слипались...
Людмила Петровна повернулась к нему, и он увидел, как по её щекам катятся слёзы.
— Прости меня, дурака, — он опустился на колени у кровати, уткнулся лицом в её руку. — Я такое наговорил... Не смей плакать, слышишь? Я больше никогда...
— Мам, — он поднял глаза на Ирину, — и ты прости. Ты всё правильно делала. Мы же семья.
Ирина молча обняла сына, прижала к себе - её мальчик, её родной...
— Я останусь, — сказал он твёрдо. — В гостиной диван нормальный. Справимся как-нибудь все вместе.
Вечером они сидели на кухне - впервые за долгое время втроём. Артём болтал без умолку - про учёбу, про друзей, про то, как можно переставить мебель, чтобы всем было удобно. А бабушка смотрела на него и улыбалась - той самой улыбкой, которой улыбалась ему в детстве. И от этой улыбки в доме становилось теплее.
Видимо, правду говорят: иногда нужно едва не потерять что-то, чтобы понять, как сильно этим дорожишь.
Ну тут с мамой все понятно. С такой мамой не пропадешь, она в беде не бросит. А вот папы, иногда, бывают не очень... читайте в этом рассказе 👇👇👇