Доброго дня, дорогие друзья! Мы продолжаем рубрику, в которой рассказываем вам истории любви известных личностей.
Любовную лодку, о которой мы поговорим сегодня, не разбили ни быт, ни время, ни новые пассии. В ней навсегда останутся сердца трех – Лили и Осипа Бриков и Владимира Маяковского.
Правда, пожалуй, историю их «любви» не читал только слепой и не слышал только глухой. Или я ошибаюсь? Напишите об этом в комментариях!
Скандальный любовный треугольник. Загадочная смерть. Великий поэт. Странно, что по этой истории снято так мало фильмов. Но обо всем по порядку!
И начнем не с треугольника, а с самой обычной на первый взгляд супружеской пары – с Осипа и Лили Брик. Как так вышло, что традиционный брак перерос в шведскую семью? Хотя, правильно вопрос должен звучать так: а был ли брак – традиционным?
Между 13-летней Лилей и 16-летним Осипом как-то состоялся разговор, ставший отправной точкой долгих и запутанных отношений.
– А вам не кажется, что между нами что-то есть? – спросил Осип.
Как потом писала Лиля в дневниках, тогда ей так не показалось. Но бунтарский дух и любвеобильность, проявившаяся еще в юном возрасте, заставили ее ответить «да». Так началась одна линия любви будущего треугольника. Любви, силы которой хватило, чтобы самым необычным способом объединить сердца трех ярких, сильных и неординарных людей.
Познакомившись в юности и до брака будучи знакомы уже 7 лет, Брики поженились в 1912 году. Они сразу решили, что их союз будет особенным, абсолютно не традиционным. Сегодня это можно назвать «свободными отношениями».
Брики быстро влились в московскую богемную жизнь. Лиля в ней была хозяйкой салонов творческой интеллигенции. У нее было чутье на таланты: она умела чудесным образом организовывать судьбоносные знакомства. Осип же – в прошлом неудавшийся литератор, отучившийся на юриста, – на всю жизнь сохранил жадный интерес к литературе и поэтам, впоследствии став издателем.
Новая мораль из романа Николая Чернышевского «Что делать» быстро приходится ко двору Брикам. Позже и Маяковский разделит с ними эти убеждения: отрицание патриархальной семьи, ревности и верности, женское право на любовь, в конце концов, концепция свободной любви.
И уже через три года после свадьбы Бриков, в 1915 году образовался скандальный и самый известный даже на сегодняшний день любовный треугольник известных личностей, вышедший из-под контроля. Лиля – Осип – Маяковский.
Уже к 1915 году любовь между Лилей и Осипом остается только платонической. Они остыли друг к другу, но из-за сильной духовной близости жили вместе, открыто в своих любовных предпочтениях.
В семью Бриков Владимира Маяковского приводит сестра Лили, Эльза. При первой встрече искры между Лилей и Владимиром не промелькнуло: он показался ей грубым и непривлекательным. Но как только поэт продекламировал им свои стихи, Лиля и Осип мгновенно «влюбились» в Маяковского, разглядев в нем талант и будущий феноменальный успех.
Поэма «Облако в штанах» произвела неизгладимое впечатление на Лилю. Футурист, изначально посвятивший произведение другой возлюбленной, вдруг решает назвать его в честь Лили Брик. А Осип под сильным впечатлением от гения Маяковского на собственные деньги позже издает эту поэму.
«Маяковский для меня не человек, а событие», – признается Осип Брик.
В 1918 году Маяковский написал киносценарий к «Закованная фильмой», где они с Лилей сыграли главные роли. После этого скрывать свои чувства влюбленные уже не могли, и Лиля призналась мужу, что по-настоящему любит Маяковского.
Довольно быстро троица стала жить вместе. На их двери висела незамысловатая табличка: «Брики. Маяковский», вводившая в ступор общественность. Такие открытые браки в высоком обществе и среди интеллигенции хоть никогда и не были редкостью, но фактически это всегда оставалось тайной семьи. В нашем же случае высшее общество было свидетелем многочисленных связей внутри любовного трио.
Уже после смерти Маяковского в 1940 году Анна Ахматова, говоря о литературном салоне Бриков и его значении для Маяковского, напишет: «Это была его любовь, дружба, ему там все нравилось. Он ведь никогда не уходил от них, не порывал с ними, он до конца любил их».
Для Лили, всю жизнь, с подросткового возраста, любившей Осипа, несмотря на несколько официальных браков, Маяковский был возлюбленным, мальчиком, которого она приютила. Критики считают, что единственная настоящая любовь поэта вела себя весьма экстравагантно, изматывая и морально издеваясь над Владимиром (кстати, я с ними солидарна).
Лиля считала, что только любовные терзания сделают лирику Маяковского великой. Владимир же страстно любил Лилю до конца своей жизни. Женщины, окружавшие ее мужа Осипа и Маяковского, отмечали, что Лиля вовсе не была красива, но пленительный взгляд из-под ресниц и внутренняя привлекательность мгновенно очаровывали всех: и мужчин, и женщин. Лиля позволяла мужчинам рядом с собой чувствовать себя великими.
Пришла — деловито, за рыком,
за ростом,
взглянув,
разглядела просто мальчика.
Взяла,
отобрала сердце
и просто
пошла играть —
как девочка мячиком
(из стихотворения «Люблю»)
Несмотря на общественное мнение, любовные терзания каждого члена трио – такой союз просуществовал 15 лет. Много это или мало? Достаточно, сказала бы я.
В 1930 году общественность поразила новость – Маяковский застрелился. Литературоведы сходятся во мнении, что это самоубийство – его главный творческий акт. Во всей его любовной лирике сквозит тема самоубийства, надрыва, последнего акта, рока судьбы и неизбежности конца. Это отмечает и Лиля в своих письмах, называя его неврастеником и ни капли не удивляясь тому, как Маяковский свел счеты с жизнью, уточнив только, из какого пистолета он это сделал.
Все чаще думаю — не поставить ли лучше точку пули в своем конце
(из поэмы «Флейта-позвоночник»)
В своем главном стихотворении-послании «Лиличка!» к музе всей своей жизни Маяковский также говорит о неизбежности трагического конца и вечной любви.
…Надо мною,
кроме твоего взгляда,
не властно лезвие ни одного ножа.
Дай хоть
последней нежностью выстелить
твой уходящий шаг.
Поэту, художнику, актеру и режиссеру было всего 36 лет. Незадолго до смерти его отношения с музой – Лиличкой – заметно испортились. Возлюбленная русского авангарда узнала, что Владимир посвящает свою поэзию не только ей одной. Последней визави Маяковского станет актриса Вероника Полонская, которая и услышала выстрел, переступив порог его квартиры.
Последние исследования причин самоубийства поэта говорят о страхе перед государственной машиной, предчувствии будущих репрессий и невозможности смириться с этим. Историки утверждают, что бунтарь-Маяковский не мог представить себя в тюрьме и, оказавшийся не при дворе, застрелился, якобы «из гордости» и самолюбования. Владимир Маяковский очень тревожно воспринимал крах идеальности власти, в которую верил. Незадолго до смерти на одном из литературных вечеров его попросили прочесть его поэму «Хорошо», он отказался, ответив, что сейчас вовсе «нехорошо».
В предсмертной записке, которую он несколько дней носил в кармане перед тем, как застрелиться и которая была напечатана во всех газетах на следующий день, он просит «никого не винить» в своей смерти и «не сплетничать». В своем последнем послании он в очередной раз признается в любви Лили.
…Лиля - люби меня.
Как говорят –
«инцидент исперчен»,
любовная лодка
разбилась о быт.
Я с жизнью в расчете
и не к чему перечень
взаимных болей,
бед
и обид.
Похороны Маяковского были поистине народными, хоть при жизни он не был таким известным, как тот же Сергей Есенин, который также покончил жизнь самоубийством за 5 лет до Маяковского. Уход из жизни такого яркого творца не мог остаться незамеченным. За три дня, в которые народ прощался с поэтом, через зал московского дома литераторов прошло около 150 тысяч человек! А в день похорон, 17 апреля, у Донского монастыря началась давка, милиционерам даже пришлось стрелять, чтобы угомонить толпу.
Лиля Брик тяжело переживала смерть поэта. Спустя 5 лет после трагедии, в 1935-м, Лиля пишет письмо самому вождю с просьбой разрешить ей организовать музей имени Маяковского и издать его собрания сочинений. Письмо попалось на глаза Иосифу Сталину и не осталось без внимания. Маяковского тут же возвели в бронзу и посмертно сделали великим поэтом.
«Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи. Безразличие к его памяти и его произведениям – преступление», – пишет Сталин Ежову.
После этого, как выразился Борис Пастернак, «Маяковского стали насаждать, как картошку при Екатерине». У Маяковского началась вторая жизнь. Вечная.
«Когда застрелился Маяковский — умер Маяковский, когда умер Брик — умерла я», – пишет в дневниках Лиля Брик. Она так и оставила фамилию своего первого мужа, хотя и была потом в официальном браке еще несколько раз. Но и Маяковского Лиля тоже любила, до конца.
До самой смерти она носила кольцо, подаренное поэтом, с гравировкой ее инициалов «Л.Ю.Б», которые складывались в бесконечное «Л.Ю.Б.Л.Ю.».
Дожив до 86 лет в окружении любовников, внимания и будучи центром богемной московской жизни, Лиля Юрьевна неудачно сломала ногу и, понимая, что уже никогда не встанет, покончила с собой, повторив судьбу Маяковского.
Так и закончилась эта сумасшедшая история трех гениев – каждого в своем роде. Конечно, чтобы описать в красках именно историю ЛЮБВИ не хватит ни «бумаги», ни умения. Поэтому, прилагаем несколько писем Маяковского к Лиле – и все станет понятно.
***
«Лилек,
Я вижу, ты решила твердо. Я знаю, что мое приставание к тебе для тебя боль. Но, Лилик, слишком страшно то, что случилось сегодня со мной, чтоб я не ухватился за последнюю соломинку, за письмо.
Так тяжело мне не было никогда — я, должно быть, действительно чересчур вырос. Раньше, прогоняемый тобою, я верил во встречу. Теперь я чувствую, что меня совсем отодрали от жизни, что больше ничего и никогда не будет. Жизни без тебя нет. Я это всегда говорил, всегда знал. Теперь я это чувствую, чувствую всем своим существом. Все, все, о чем я думал с удовольствием, сейчас не имеет никакой цены — отвратительно.
Я не грожу, я не вымогаю прощения. Я ничего тебе не могу обещать. Я знаю, нет такого обещания, в которое ты бы поверила. Я знаю, нет такого способа видеть тебя, мириться, который не заставил бы тебя мучиться. И все-таки я не в состоянии не писать, не просить тебя простить меня за все.
Если ты принимала решение с тяжестью, с борьбой, если ты хочешь попробовать последнее, ты простишь, ты ответишь.
Но если ты даже не ответишь — ты одна моя мысль. Как любил я тебя семь лет назад, так люблю и сию секунду, чтоб ты ни захотела, чтоб ты ни велела, я сделаю сейчас же, сделаю с восторгом. Как ужасно расставаться, если знаешь, что любишь и, в расставании сам виноват.
Я сижу в кафе и реву. Надо мной смеются продавщицы. Страшно думать, что вся моя жизнь дальше будет такою.
Я пишу только о себе, а не о тебе, мне страшно думать, что ты спокойна и что с каждой секундой ты дальше и дальше от меня и еще несколько их и я забыт совсем.
Если ты почувствуешь от этого письма что-нибудь кроме боли и отвращения, ответь ради Христа, ответь сейчас же, я бегу домой, я буду ждать. Если нет — страшное, страшное горе.
Целую. Твой весь.
Я.
Сейчас 10, если до 11 не ответишь, буду знать, ждать нечего».
***
«Лиличка, Мне все кажется, что ты передумала меня видеть, только сказать этого как-то не решаешься: — жалко.
Прав ли я?
Если не хочешь — напиши сейчас, если ты это мне скажешь 28-го (не увидев меня), я этого не переживу. Ты совсем не должна меня любить, но ты скажи мне об этом сама, прошу. Конечно, ты меня не любишь, но ты мне скажи это немного ласково. Иногда мне кажется, что мне придумана такая казнь — послать меня к черту 28-го.
Детик, ответь (это как раз «очень нужно»). Я подожду внизу. Никогда, никогда в жизни я больше не буду таким. И нельзя. Детик, если черкнешь, я уже до поезда успокоюсь. Только напиши — верно, правду!
Целую
Твой Щен».
***
«Милый, дорогой Лилёк,
Посылая тебе письмо, я знал сегодня, что ты не ответишь. Ося видит, я не писал. Письмо это — оно лежит в столе. Ты не ответишь потому, что я уже заменен, что я уже не существую для тебя. Я не вымогаю, но, Детка, ты же можешь сделать двумя строчками то, чтоб мне не было лишней боли. Боль чересчур! Не скупись, даже после этих строчек — у меня остаются пути мучиться. Строчка не ты! Но ведь лишней боли не надо, детик. Если порю ревнивую глупость — черкни — ну, пожалуйста. Если это верно,— молчи. Только не говори неправду — ради бога».
***
«Лиличка.
Напиши какое-нибудь слово здесь. Дай Аннушке. Она мне снесет вниз.
Ты не сердись.
Во всем какая-то мне угроза.
Тебе уже нравится кто-то. Ты не назвала даже мое имя. У тебя есть. Все от меня что-то таят...»
***
«Лилик.
Пишу тебе сейчас потому, что при Коле не мог тебе ответить. Я должен тебе написать сейчас же, чтоб моя радость не помешала мне дальше вообще что-либо понимать.
Твое письмо дает мне надежды, на которые я ни в коем случае не смею рассчитывать и рассчитывать не хочу, так как всякий расчет, построенный на старом твоем отношении ко мне, может создаться только после того, как ты теперешнего меня узнаешь...
Мои письмишки к тебе тоже не должны и не могут браться тобой в расчет — т.к. я должен и могу иметь какие бы то ни стало решения о нашей жизни (если такая будет) только к 28-му. Это абсолютно верно — т.к. если б я имел право и возможность решить что-нибудь окончательно о жизни сию минуту, если б я мог в твоих глазах ручаться за правильность — ты спросила бы меня сегодня и сегодня же дала б ответ. И уже через минуту я был бы счастливым человеком. Если у меня уничтожится эта мысль, я потеряю всякую силу и всю веру в необходимость переносить весь мой ужас. Я с мальчишеским лирическим бешенством ухватился за твое письмо.
Но ты должна знать, что ты познакомишься 28 с совершенно новым для тебя человеком. Все, что будет между тобой и им, начнет слагаться не из прошедших теорий, а из поступков с 28, из дел твоих и его.
Я обязан написать тебе это письмо потому, что сию минуту у меня такое нервное потрясение, которого не было с ухода.
Ты понимаешь, какой любовью к тебе, каким чувством к себе диктуется это письмо.
Если тебя пугает немного рискованная прогулка е человеком о котором ты только раньше понаслышке знала, что это довольно веселый и приятный малый, черкни, черкни сейчас же.
Прошу и жду. Жду от Аннушки внизу. Я не могу не иметь твоего ответа. Ты ответишь мне, как назойливому другу, который старается «предупредить» об опасном знакомстве: «Идите к черту, не ваше дело — так мне нравится!»
Ты разрешила мне написать, когда мне будет очень нужно — это очень сейчас пришло.
Тебе может показаться — зачем это он пишет, это и так ясно. Если так покажется, это хорошо. Извини, что я пишу сегодня, когда у тебя народ — я не хочу, чтобы в этом письме было что-нибудь от нервов надуманное. А завтра это будет так. Это самое серьезное письмо в моей жизни. Это не письмо даже, это: существование.
Весь я обнимаю один твой мизинец.
Щен.
Следующая записка будет уже от одного молодого человека 27-го».
***
«Дорогой и любимый Лиленок.
Я строго-настрого запретил себе впредь что-нибудь писать или как-нибудь проявлять себя по отношению к тебе—вечером. Это время, когда мне всегда немного не по себе.
После записочек твоих у меня «разряд» и я могу и хочу тебе раз написать спокойно.
При этих встречах у меня гнусный вид, я сам себе очень противен.
Еще одно: не тревожься, мой любименький солник, что я у тебя вымогаю записочки о твоей любви. Я понимаю, что ты их пишешь больше для того, чтобы мне не было зря больно. Я ничего, никаких твоих «обязательств» на этом не строю и, конечно, ни на что при их посредстве не надеюсь.
Заботься, детанька, о себе, о своем покое. Я надеюсь, что я еще буду когда-нибудь приятен тебе вне всяких договоров, без всяких моих диких выходок.
Клянусь тебе твоей жизнью, детик, что при всех моих ревностях, сквозь них, через них, я всегда счастлив узнать, что тебе хорошо и весело.
Не ругай меня, детик, за письма больше, чем следует...»
***
«Москва, Редингетская тюрьма 19/1 23
Любимый, милый мой, солнышко дорогое, Лиленок.
Может быть (хорошо если—да!), глупый Левка огорчил тебя вчера какими-то моими нервишками. Будь веселенькая! Я буду. Это ерунда и мелочь. Я узнал сегодня, что ты захмурилась немного, не надо, Лучик!
Конечно, ты понимаешь, что без тебя образованному человеку жить нельзя. Но если у этого человека есть крохотная надеждочка увидеть тебя, то ему очень и очень весело. Я рад подарить тебе и вдесятеро большую игрушку, чтоб только ты потом улыбалась. У меня есть пять твоих клочочков, я их ужасно люблю, только один меня огорчает,— последний — там просто «Волосик, спасибо», а в других есть продолжения — те мои любимые.
Ведь ты не очень сердишься на мои глупые письма? Если сердишься, то не надо — от них у меня все праздники.
Я езжу с тобой, пишу с тобой, сплю с твоим кошачьим имечком и все такое.
Целую тебя, если ты не боишься быть растерзанной бешеным собаком...
Любимый, помни меня. Поцелуй Клеста. Скажи, чтоб не вылазил— я же не вылажу!»