Моя история начинается в тех местах, где земля дрожит под ногами, а тишина гуще самой темной ночи. Тогда, тридцать лет назад, моя жизнь была простой: дни сменяли друг друга, как чередующиеся кадры фильма, и казалось, что логика вещей неизменна. Но есть места, где границы между реальностью и чем-то иным размываются так же, как топкий торф под ногами, — и плевать им на вашу неизменную логику.
Это был август — время, когда ночи ещё тёплые, но это тепло уже кажется хрупким, как лёд на рассвете. Мы с мужем Виктором решили отправиться на рыбалку с ночевкой в окрестностях Смарде, под Ригой. Это место было далеко от суеты: полтора часа на электричке, а затем ещё несколько километров через хвойный лес. Там, где лес заканчивался, начинались торфяные карьеры — длинные прямоугольники воды, обрамлённые мшистыми берегами. Этот мох, а точнее, его цвет создавал тревожный диссонанс: оранжевые и зелёные оттенки казались ненатуральными, как будто природа сама пыталась предупредить о чём-то.
Когда мы добрались, солнце уже опустилось за горизонт. Сумерки окутали всё вокруг, словно скрывая эти земли от лишних глаз. Палатку поставили у редких чахлых деревьев. Воздух был густой, влажный, отдавал гниением и болотной сыростью. Мы поели наспех собранные бутерброды и решили лечь спать, отложив рыбалку на рассвет.
Ночью началось. Сначала негромкий стук, словно дятел ошибся временем суток. Потом — шорох, лёгкий, но такой настойчивый, как кошачьи коготки, скребущие по ткани палатки. Мы высунулись наружу, осветили фонарём пространство. Ничего. Ни кустов, ни укрытий, ни единого намёка на жизнь — только зыбкий туман и неподвижные силуэты деревьев.
Но самое страшное было утром. Когда туман начал рассеиваться, мы подошли к воде. На сыром, дрожащем торфе, где и воробей-то не удержался бы, виднелись следы. Маленькие, босые отпечатки детских ног.
Следы, которые выходили из самой трясины, будто из её недр выбралось нечто, что не должно было существовать. Они были чёткими, как отпечатки на гипсе. Я помню, как замерла, чувствуя, как что-то тяжёлое опускается на грудь. Виктор стоял рядом, молчаливый и бледный.
С того дня я больше не могла забыть те следы. Мы несколько раз возвращались туда, но ночевать не решались. Тревога, поселившаяся тогда в душе, осталась со мной навсегда.
А второй раз я встретилась с этим местом иначе. Два года спустя, когда мой мир рухнул, я снова оказалась там. Виктор предал меня, и я, сломленная предательством, решила уйти туда, где никто не смог бы помешать моему последнему шагу. Осенью, в разгар увядания природы, я села на последнюю электричку и отправилась к торфяникам.
Лес встретил меня холодом и влажным дыханием, а дорога казалась бесконечной. Я шла медленно, словно во сне, пока не достигла первого торфяного провала. Вода в нём была тёмной и неподвижной, а воздух звенел от тишины. Всю дорогу меня занимали мысли о своем ужасном положении, душевной боли и скором избавлении от страданий...
Внезапно из темноты выскочила собака. Она была огромной, чёрной, словно сотканной из самой ночи. Её глазищи светились неестественным желтым светом. Это существо казалось чем-то древним, чуждым этому миру.
Она не рычала, но что-то в её неподвижности было таким пугающим, что я не выдержала: мои ноги подкосились, и я упала. Очнувшись, я увидела женщину. Лица её было не разглядеть, только яркий оранжевый платок и зелёное пальто, слишком насыщенные для этого тусклого мира. Женщина молчала, губы ее не
шевелились, но прямо в моей голове четко прозвучали ее слова:
— Уходи отсюда. Мы тебя не хотим.
Я не помню, как добралась до станции. Электричка пришла почти сразу, хотя расписание давно не предусматривало рейсов в это время. Домой я вернулась, как в забытье. Только утром осознала: в тех местах никто не ходит ночью. И в лунном свете невозможно разглядеть такие яркие цвета.
Никогда больше я туда не возвращалась.