Двигатель назойливо гудит, передавая вибрацию через систему рычагов мне в ногу. Лобовое стекло время от времени дребезжит. При переключении передач «буханка» нервно дёргается, капризно отзываясь на моё неумелое вождение. Мы идём в голове колонны на марше. Позади неделя дополнительной подготовки, где мы старались показать свои навыки вождения.
- Радчиков, давай быстрее уже, - командует из глубины салона капитан Козлов. Он обращается не ко мне, я для него пока никто, просто функция за рулём.
- Давай быстрее, до ста дожимай, - повторяет мне, будто глухому, Радчиков, по прозвищу Радчело, штатный водитель буханки. Жму на педаль. Машина нехотя слушается и набирает скорость. В салоне слышится характерный хруст разрываемой плёнки и повисает острый запах чеснока. Капитан Козлов, решив перекусить, достал из походных запасов палку сервелата и беспощадно рвёт её зубами. Разгоняемся до ста километров. Трасса почти пустая, ехать несложно. Некоторое время всё спокойно. Кроме гудения двигателя, который будто плачет о трудной судьбине без пятой ступени передач, да тяжёлого сопения объевшегося колбасой Козлова, в салоне не слышно ни звука.
- С моста направо пойдёшь, - вновь раздаётся из салона фальцет капитана, - через Речицу поедем.
- Правый поворотник, скидай скорость, - подсказывает Радчело.
Съезжаю с эстакады, начинаю перестраиваться влево.
- Стой, стой, блядь! - кричит Радчело и рвёт руль у меня из рук, - тормози! Фу-у-у, чуть не уебались!
По левой полосе, виляя и притормаживая, вспыхивая тормозными фонарями, удаляется внедорожник, шокированный подрезавшей его милицейской буханкой.
- Радчиков, включай люстру! - сдавленно кричит капитан Козлов.
Радчело, слегка согнувшись, включает где-то под панелью тумблер, и буханка, будто от перенесённого стресса, выплëскивает наружу истошный вопль, сопровождая его сполохами красного и синего цвета. «У меня за рулём ужа-а-а-а-сный водитель» - вопит сирена. Будь она лошадью, давно меня бы сбросила, и валяться мне в позорной грязи неумелого наездника. Но мотор может только натужно реветь, и теперь мы с ним короли дороги. Теперь с нами тягаться не моги! Но мне совсем невесело. Я понимаю, что водитель я никакой.
- Паркуйся в кармане, - командует Козлов, - давай другого водителя.
Вместо меня садится Жуковец. Санёк автомобилист от бога. По слуху он может определить все неисправности в машине, и быстро их починить. Всю службу он проездит на самых убитых машинах, постоянно пересаживаясь на следующую, и следующую, восстанавливая каждую из них.
На выезде из Речицы нас тормозит ГАИ. Наши офицеры толпой вываливают из всей колонны. Пулемётной стрельбой хлопают двери у камазов, уазиков, тупомордых шишиг и сине-белых волг. Офицеры долго стоят у патрульной машины. Все по очереди жмут руки гаишникам, о чем-то беседуют, периодически пёстрая компания громыхает раскатами смеха.
- Козёл не наедается, - ворчит Радчело, - пока доедем всю офицерскую пайку сожрëт.
В салоне нашей буханки лежит полупрозрачный пакет с колбасой. Одна из палок беспощадно истерзана капитаном Козловым. Где-то на середине она превратилась в какой-то фантастический цветок из пищевой плёнки и колбасного фарша. Рядом стоит большая чёрная сумка. Застегнуть её смогли только до середины, и она, словно гигантский чёрный дикобраз, щетинится горлышками стеклянных бутылок с красными закручивающимися пробками. У задних дверей стоит большой эмалированный бак с ручками, накрытый сверху крышкой. Зелёной краской от руки на нём написано «столовая мясо 5525». От бака исходит едва уловимый аромат пряностей и маринованного мяса.
Боковая дверь распахивается, и в салон вваливается капитан Козлов.
- Знакомых встретили, - пыхтит он с заметной одышкой, - поехали, Радчиков, поехали.
- Поехали, - повторяет Радчело Жуковцу, который уже завёл двигатель.
Некоторое время мы едем по трассе, потом съезжаем и, проехав несколько километров по старой разбитой временем дороге, по широкой раскатанной колее заезжаем в лес. Поляна настолько огромная, что вмещает почти всю нашу колонну, только небольшой хвост из КамАЗа и двух уазиков остаются на колее. Трава в центре поляны уже жёлтая и пожухлая, и только по краям, ближе к деревьям, она зелёная и какая-то нечëсаная. Поляну окаймляют огромные, словно из купальской сказки, папоротники вперемешку с высокими растениями в розовых соцветиях. Частокол сосен, будто рой баллистических ракет, рвётся к небу, а у подножия этих исполинов скромно и жидко, навек смирившись со своими птичьими правами, прорастают лиственные карлики.
- Лорченко, - старший лейтенант Шкульков кричит с другой стороны поляны, - организуй дрова нам на костёр.
Старший сержант бросает быстрый взгляд на Радчикова.
- Гурченко, Жук, метнулись быстро за дровами офицерам, - Радчело на правах черпака отправляет нас на поиски дров.
В сентябрьском лесу свежо и тихо, только назойливый писк комаров пронзает лесную идиллию. Под берцами весёлой перестрелкой хрустят сухие ветки. Мы с Жуковцом несëм за два конца плащ-палатку, бросая в неё всё, подходящее под определение “дрова”.
- Ты заканчивал что-то? – спрашиваю я, - где так в машинах шарить научили?
- Да нет, - Жуковец, будто бы виновато, улыбается, - я школу только закончил, на права отучился, и в армию. А в машинах… Так у меня отец ремонтирует, со всего района к нему гоняют. Я с детства в гараже.
- Хорошо тебе, я вот совсем слабо вожу.
- Ничего, научишься, Подаченко, вон, и тот ездит, - со смехом подбадривает меня Жук, и я тоже смеюсь в ответ.
- Ты в гараж задом заехал на буханке?
- Так никто не заехал, - Жуковец снова смеётся, - они четыре палки в поле воткнули, иди разберись, где у них ворота, где боковая стена. Только Подаченко и Коль сумели запарковаться.
Улыбаюсь. Приятно осознавать, что ты не один такой бивень в вождении.
Выходим из леса. Плащ-палатка, которую мы тянем уже волоком, оставляет за собой полосу из смятых папоротников и мелкой лесной растительности.
- Здесь третью часть оставьте, - командует Лорченко, - остальное – вон за те елки, офицерам.
Вскоре наш костёр уже пылает и сухо постреливает, выбрасывая редкие искры. Из КамАЗа принесли мешок с консервами. Перловая каша с говядиной, конечно, не шашлык, но нам грех жаловаться. Семуткин ловко вскрывает банки массивным армейским ножом и передаёт дальше. Коль заворачивает крышки банок полукругом и отдаёт Подаченко, который вешает их на длинные палки и уже раздаёт каждому сидящему. Получившие свою порцию рассаживаются вокруг костра и, точно американские скауты, жарящие зефирки в походе, поджаривают кашу на костре.
- Год назад Козёл так накидался, что потом на остановке возле части спал обоссаный, - говорит Артёмов, - его потом наши патрули заметили, машину вызвали и домой завезли.
- Так эта свинья, - вмешивается Радчело, - по дороге всю колбасу сожрала. В машине навонял, падла, и так жрать охота…
- Вы бы потише, - негромко говорит Лорченко, - а то Козёл, Козёл… Вон, полковник Толок в прошлом году в листья возле курилки закопался и два часа лежал разговоры солдат слушал.
После этих слов все дружно смеются. Прерывает наш смех тонкий громкий голос:
- Отставить веселье! – капитан Козлов выбирается из-за ёлок и, с трудом переваливаясь, идёт к нам. Его монгольское лицо, широкое, как бескрайние степи Тенгри, таящее в своих глубинах маленькие раскосые глазки, раскраснелось и будто бы слегка отстряло от черепа. Оно подпрыгивает и растягивается при каждом шаге, точно живя своей независимой жизнью.
- Артёмов! – резко кричит он.
- Я! – Артёмов в соответствии со сроком службы неспешно встаёт.
- Три наряда вне очереди, - говорит Козлов и пристально смотрит на солдата со странной улыбкой.
- Есть, три наряда вне очереди, - недовольно бормочет тот.
С лица офицера сползает улыбка.
- Ты должен был спросить “за что?” - почти обиженно поправляет он.
- За что, товарищ капитан? – словно делая одолжение говорит Артёмов.
- А вот за это! – Козлов тонко кричит и начинает истерично смеяться, - вы поняли, поняли? – сквозь смех спрашивает он, - он не по уставу ответил! Он должен был сказать «Есть три наряда вне очереди»!
- Так он так и ответил, товарищ капитан, - с очевидным презрением говорит старший сержант Лорченко.
- Ничего не понимаете, скучные вы, - примиряюще говорит капитан, с кряхтением усаживаясь у костра. – что это, каша? Кто же так готовит? Дайте банку, покажу, как надо.
Лорченко достаёт из мешка новую банку каши и навесом, но довольно сильно, бросает гостю. Тот эффектно ловит её одной рукой. Эффект выходит смазанный. Банка, скользнув по пальцам, попадает Козлову в грудь и отлетает на добрый метр. Переваливаясь через толстый живот и натужно кряхтя капитан дотягивается до банки, наклоняется к костру и бросает её в огонь. Этикетка с изображением коровы начинает пузыриться и бледнеть. «Как фотография Сары Коннор в Терминаторе», - мелькает у меня неуместная мысль. Банка обнажает своё металлическое естество, но, блеснув на несколько секунд медным отливом, темнеет и покрывается сажей. Через несколько минут с коротким щелчком она расходится по шву, и из образовавшейся щели застенчиво выглядывает бледная перловка.
- Во-о-от, - поучительно произносит капитан Козлов, - теперь можно есть. Он выталкивает банку палкой из костра и берёт рукой. Тут же судорожно отдергивает кисть и мотает ей, словно кисточкой. Лорченко хмыкает и подносит кулак ко рту, будто прочищая горло. Капитан недобро смотрит в его сторону. Взяв вилку он пытается достать из щели содержимое банки. Но щель слишком мала, и вилка поперёк в неё не пролазит, а вдоль не удаётся достать хоть какой-нибудь мало-мальский улов. Наконец, капитану удаётся выудить пару зёрен перловки. Он съедает их и с чувством абсолютного превосходства оглядывает всех присутствующих своими окосевшими, пронизанными красными прожилками глазками пьяного Чингиз-хана.
- Ладно, пойду к своим, - он хлопает себя по ляжкам и, произведя звук ржавых ворот, многоступенчато поднимается на ноги.
- Козёл не справился со щелью, - с притворной грустью подводит итог Артёмов, когда тучная фигура капитана скрывается за ёлками, - пусть дома на жене потренируется.
Вокруг костра тут же раздаëтся громкий смех. С удовольствием отмечаю, что в этом веселье едины все. Смеются дедушки, ржут черпаки, смеемся и мы, духи бесплотные.
- Козёл в своём стиле, - отсмеявшись говорит Поздняков.
- А интересно, - уже серьёзно продолжает Лорченко, - чего он к нам припëрся? Свои, что ли выгнали? Я бы на их месте так и сделал… Офицер, блядь… - сержант сплëвывает в костёр.
- Чуешь, сяржант, чуешь? – Подаченко, улыбаясь, тыльной стороной ладони стучит по ноге Лорченко. Тот, опешив, смотрит на наглеца выкатившимися глазами, потом с улыбкой поворачивается к Радчикову и многозначительно хмурится на того исподлобья. Радчело в немом бессилии закатывает глаза, Семуткин со звонким шлепком бьёт себя по лицу, закрывая его ладонью, - нас Казëл на няделе асвальт капать заставиў, - уже почти смеясь продолжает Подаченко.
- Он для тебя не Козёл, а капитан Козлов, - прерывает его сержант.
- Винават, испраўлюсь, - будто отмахнувшись от замечания, скороговоркой выпаливает Подаченко и продолжает рассказ.
А история действительно вышла забавная. В автопарке затеяли грандиозный ремонт и начать решили с забора из бетонных плит, которые с незапамятных советских времён лежали вкопанные в землю вокруг части с уже невыяснимой целью. Чтобы вставить плиту в землю нужно прокопать для этого траншею. А кто, если не бесплатные зелёные человечки сделают это лучше всего?
- Копаете отсюда и до вечера, - капитан Козлов расплылся в улыбке, жутко довольный остроумной шуткой, - я приду проверю.
На время доп подготовки к нам прикомандировали сержанта Ковпаева из патрульной роты. Своих сержантов у нас только двое и им некогда с нами нянчиться. Демченко – вечный дежурный по роте, а Лорченко… Это Лорченко.
Получаем лопаты. Взяв в руки свою, я сразу воспомнил ситуацию с КМБ: майор держит в руках лопату с обломанным черенком и назидательно говорит: «И запомните, если вам дают такую лопату для работы, будь-то сержант, или даже офицер, смело посылайте его на хуй, потому что у нас в части работают только исправным инструментом.» Тогда мы одобрительно кивали головами и делали пометки в учебных тетрадях. Мне теперь выдали не просто такую лопату, мне дали конкретно ту. Сейчас я уже понимаю, что посылать кого-либо на хуй не совсем разумно. Что поделаешь, пришлось брать инструмент и идти к месту работ. После первого же удара лопатой стало понятно, что под нами бетонная плита, и плита эта везде – отсюда и до вечера.
- Товарищ капитан, - доложил сержант Козлову, - на том месте бетонная плита, краном вырывать нужно, потом только копать можно будет.
- Сержант, - офицер посмотрел на него своими раскосыми глазками запустившего себя Шаолиня, - ты ебанутый? Или ты приказ не понял?
- Понял, товарищ, капитан.
- Так выполняй! - переходя в верхние ноты закричал своим тонким голоском Козлов.
- Выполняем приказ, - Ковпаев развёл руками, вернувшись к нам, - сказал копать.
Весь день с перерывом на обед мы просидели на месте работ и проболтали всë это время. Когда в поле видимости появлялся офицер, мы брали лопаты и с металлической дробью шуровали ими по плите. К вечеру объявился капитан Козлов. Обнаружив, что работа не сделана, он взял лопату и с силой вонзил её в землю. Лопата не вонзилась и, ударив капитана отдачей в руку, вырвалась и отскочила в сторону.
- Сержант! – заорал Козлов, срываясь на истерику, - ты совсем, что ли, ебанутый, тут плита бетонная, вы что целый день копали?
- Так…я… - Сержант почесал в затылке, потом, поразмыслив, благоразумно выдал: - виноват, товарищ капитан.
История немного разряжает повисшее напряжение, все опять смеются, и на несколько секунд мы снова становимся семьёй. Вскоре из-за ёлок появляется майор Белых, начальник авто службы, и оглашает список распределения по машинам на обратную дорогу для солдат и офицеров. Мне выпадает КамАЗ в комплекте с капитаном Козловым.
В кабине КамАЗа я впервые. На панели над спидометром куча непонятных лампочек оранжевого, синего и жёлтого цветов. Справа такое же количество непонятных тумблеров. Рычаг переключения передач вырастает откуда-то из-за спины и с большим углом наклона смотрит вперёд. Ищу на рукоятке рычага схему переключения передач, но она отполирована сотнями тысяч прикосновений сотен рук, и на ней не видно вообще ничего, если что-то и было. КамАЗ достаётся из хвоста колонны, тот, которому не хватило места в лесу. В небольшой кабине за день всё раскалилось даже под нежным сентябрьским солнцем. Двигатель заводится моментально от лёгкого поворота ключа. Вибрация от мощного дизеля ощущается даже в затылке. Дверь открывается, и в кабину бесформенным студнем вваливается капитан Козлов.
- Уф, жарко как, - он расстегивает полевую куртку и обмахивается полами. В маленьком салоне повисает удушливый кислый запах. Понимаю, что прозвище «Козёл» - это не производная от фамилии. Капитан смердит жутко и удушливо.
- П'ехали, - пьяно приказывает он и хватается за рычаг коробки. Успеваю выжать сцепление. Козлов включает первую передачу. Плавно отпускаю педаль. В определённый момент двигатель надсадно дрожит, потом рывком дёргает с места свой металлический экзоскелет и медленно начинает разгоняться. Капитан Козлов в этот момент резко откидывается назад, слышится характерный звук, будто кто-то коротко и неумело дунул в трамбон, и в салоне добавляется запах тухлых яиц. Смутившись капитан начинает спешно вращать ручку опускания стекла. По какой-то причине оно опускается только до половины и, перекосившись в проëме, останавливается на полпути. Махнув рукой и что-то пробормотав сам себе под нос Козлов откидывается в кресле и расслабленно оплывает.
Ехать в середине колонны спокойно и легко. Следуй за едущим впереди и держи скорость, вот и всё. Благо, сейчас никто никуда не спешит, и колонна движется со скоростью семдесят километров в час. Дорога удобная, четырёхполосная. Козлов на пассажирском сиденье периодически клюёт носом и со свистом похрапывает. Потом он начинает икать. Икает он истошно и глубоко. Потом из внутреннего кармана достаёт металлическую фляжку серебристого цвета, инкрустированную замысловатым тиснением, явно подарочную. Делает три глубоких глотка, тяжело дышит. На мгновение задерживает дыхание и громко рыгает. В салоне остро пахнет перегаром и переваренной колбасой.
Скорость небольшая, идём по правой полосе. Колонна растянулась на добрый десяток километров. Медленно, но уверенно догоняем мотоциклиста. Старенький «ИЖ» с коляской ведёт такой же старенький водитель в мотоциклетных очках и бледно-алом, видно бывшем когда-то красном, шлеме.
- Объезжай этого козла! – с улыбкой командует капитан Козлов.
Включаю левый поворотник, перестраиваюсь и медленно начинаю опережать мотоцикл. Глушитель у деда явно прогорел, и мотоцикл уверенно заглушает все остальные звуки у нас в кабине.
- Д’вай в правую пол’су возрщайся, - глотая гласные командует Козлов.
- Я мотоцикл не вижу, - отвечаю я.
Капитан выглядывает в окно, но ударяется головой о полуоткрытое стекло
- Да нету там н’кого, пер’страивайся!
Я смотрю в зеркало, полоса пуста на всю видимость. Включаю правый поворотник. Но сквозь тарахтение дизельного мотора я упорно слышу надрывный треск мотоцикла. Словно знамение свыше в моей памяти всплывает информация о слепой зоне в зеркалах грузовиков. Я прибавляю скорость, и в отражении появляется коляска, а затем и алый выцветший шлем мотоциклиста. Выключаю поворотник и добавляю ещё газу.
- Там мотоциклист справа, - говорю я Козлову.
Он выглядывает в окошко.
- Чуть деда не з’хуярили, - смеётся капитан и снова достаёт фляжку.
Дальше едем молча. Меня пронзает внезапная мысль: “А не тот ли это КамАЗ, который меня забирал из военкомата?” Символично получилось бы. Тогда ты меня вёз, а сейчас я тебя веду. Вспоминаю, каким Левиафаном смотрелся грузовик во дворе военкомата, а сейчас на трассе он ловок и быстр, точно дельфин или, скорее, китовая акула. Мощный дизельный движок уверенно мчит нас обратно в часть. Обратно, обратно… Я уже ощущаю часть, как часть себя. Может поэтому она так и называется «часть»?
Мы заезжаем в парк с черных ворот, не через КПП. Я спрыгиваю с подножки КамАЗа довольный собой, я проехал 100км на КамАЗе. Обязательно расскажу об этом Витальку. Как там он? Ничего о них с Сидоркиным не знаю. И родителям расскажу, и Алесе. Алесе обязательно расскажу.